Шимун Врочек - Питер

— Ещё бы не видеть. Весь перепачкался, хуже гнильщика.

Иван закончил с «алладином», бросил его в металлический бак для санобработки. Стянул и туда же положил изгвазданные резиновые сапоги. Теперь портянки. Иван размотал их и отшатнулся. Ну и запах. Распаренные ноги на воздухе блаженно ныли, словно не могли надышаться. Иван бросил портянки в бак и поскорее закрыл его крышкой. Всё.

— Где же тебя носило? — спросила Катя, пропуская его вперёд. Невыспавшаяся и раздраженная, она была ещё красивее. Точнее, красивой она становилась всегда, когда злилась.

— А ты как думаешь?

Теперь сдать снаряжение под роспись. Часть вещей — личное имущество Ивана, остальное являлось собственностью общины. Он начал стягивать тонкий свитер через голову, охнул, схватился за правый бок. Чёртова фигня! Иван скривился, застыл от боли. Похоже, всё-таки ребра. Катя тут же бросилась на помощь, помогла снять свитер. Женщины, подумал Иван. Вы так предсказуемы…

Всё бы вам котят спасать. Или тигров.

— Ты с кем подрался? — спросила Катя, бесцеремонно ткнула пальцем в грудь, прямо в кровоподтек. Блин. Иван застонал сквозь зубы. — Что, болит? — спросила Катя с плохо скрытым садизмом в голосе.

— Нет.

— А так?

От следующего тычка Иван согнулся, воздух застрял где-то между лопаток. Он замычал, помотал головой.

— Ага, — сказала Катя. — Хорошо. Будем лечить, — она вернулась с тазиком и марлей.

Иван выпрямился, открыл рот. Катя уперла руки в бока, вскинула голову:

— Если ты сейчас скажешь это своё идиотское «бато-ончики», я тебя под башке двину… вот этим тазиком, понял?!

Когда с обработкой ран и ссадин было покончено, Катя ушла выплеснуть таз. Потом вернулась и принесла Ивану воды напиться. Он единым махом осушил граненый стакан, сразу ещё один — стало лучше. Катя уже не выглядела такой злой. Пока Иван умывался, она достала из мешка чистую смену одежды. Положила её на койку рядом с Иваном, выпрямилась, спросила небрежно, словно невзначай:

— Значит, завтра?

— Ты красивая, — сказал Иван. Катя посмотрела на него. — И очень умная. И у нас действительно могло что-то получиться.

— Но не получилось, — Катя выдохнула легко. — Обними меня напоследок, Одиссей.

Иван покачал головой.

— Не могу. Прости.

— Почему?

Он дотронулся до её волос, отвел тёмную прядь с лица. Улыбнулся одними глазами.

— Я почти женат. Наверное, это глупо, как думаешь? — он взял её за подбородок и поднял ей голову. Посмотрел в глаза. — Это глупо?

— Нет, — сказала Катя. — Ты, сукин ты сын. Ты счастливчик. Ты должен в ногах у неё валяться и бога благодарить за неё, придурок чёртов! Понял?!

— Да.

В темноте за стеной они слышали храп. Фонарики над входом переключились на другой свет — таймер сработал. Теперь палатка была залита красным светом — словно наполнена кровью.

— Ты моя царица Савская. Моя Юдифь.

— Льстец, — сказала Катя. — Ты хорошо изучил библию, я смотрю, — Катя отвернулась, начала перебирать инструменты. Взяла эластичный бинт. — Подними руку.

— Я хорошо запоминаю истории про женщин.

Катя улыбнулась против воли. Закончила перематывать его ребра, закрепила узел. Снова загремела бачком с инструментами. В палатке установилась странная, напряженная тишина.

— А она? — спросила Катя наконец.

— Что она?

Катя остановилась и посмотрела на него.

— Кто она тебе? По библии.

— Моя будущая жена, — ответил Иван просто.

Катя то ли всхлипнула, то ли подавилась — Иван толком не понял. Она отошла на секунду и вернулась с баночкой. Жёлтая застывшая мазь.

— Повезло тебе, придурок. Ну-ка, подними голову!

Он поднял голову. Увидел в Катиных зрачках белый силуэт убегающего в тоннель тигра… Моргнул. Показалось. Катя наклонилась и начала мазать ему лоб вонючей холодной мазью. От её дыхания было щекотно и смешно.

В следующее мгновение Катины губы оказались совсем близко.

— Иван, смотри, что я добыл!

Пашка ворвался в палатку. Замер. Иван с Катей отпрянули друг от друга. Пашка прошёл между ними, с грохотом поставил бочонок на стол, повернулся. Неловкая пауза. Пашка оглядел обоих и сказал:

— Что у тебя с рожей?

— Стучать надо, вообще-то! — сердито сказала Катя, — Павел блин Лександрыч.

Пашка только отмахнулся.

Иван поднял руку и потрогал лоб. Болит. Странно, вроде маской противогаза было закрыто, а поди ж ты.

— Обжегся.

— Че, серьёзно? — Пашка смотрел на него с каким-то странным выражением на лице — Иван никак не мог сообразить, с каким. — И как это вышло?

Рассказывать целиком было долго.

— Ну… как-как. Карбидка рванула, — сказал Иван чистую правду. — Вот и обожгло.

— Серьёзно? — Пашка притворно всплеснул руками. — А-афигеть можно. Ты с ней что, целовался что ли? С карбидкой?

— Пашка! — прошипела Катя.

— А что Пашка? — изобразил тот недоумение. Иван давно заметил, что эти двое терпеть друг друга не могут — ещё с той поры, когда он с Катей закрутил роман. Интересно, что когда он познакомился с Таней, Пашка почему-то успокоился… Вообще-то, знал Иван её давно, но как-то все внимания не обращал. Идиот. А тогда, после нелепой смерти Косолапого…

К чёрту.

Иван встал, потрогал эластичный бинт, перетягивающий ребра. Бинт был жёлтый, старый, не раз стираный. Общество, блин, вторичного потребления! Так назвал это профессор Водяник? Ещё он рассказывал: раньше, в средние века, при монастырских больницах хранились бинты со следами старой крови и гноя, застиранные чуть ли не до дыр. Ими, мол, ещё святой Фома или кто-то там лечил раненых. К язвам прикладывал. М-да. А выбросить нельзя, потому что руки святого касались, бинты теперь исцеляют лучше…

Водяник говорил, что святость всё-таки передаётся хуже, чем микробы.

А то мы бы все уже в метро с нимбами ходили.

Иван встал с койки, прошёл к большому зеркалу с выщербленными краями, что стояло на столе. Оглядел себя. Синяк на груди, действительно, замечательный. И красная полоса на лбу тоже ничего. Иван повернул голову — вправо, влево. Как раз для завтрашней церемонии.

Диалог за его спиной перешёл в прямую схватку.

— Паша, к твоему сведению, — говорил Пашка язвительно. — С карбидками не целуется. Потому что у него — что?

— Что? — спрашивала Катя, злясь.

— Диод! Честный диггерский диод. А не какая-нибудь карбидка-потаскушка!

Катя замерла. Лицо бледное и чудовищно красивое. Медуза Горгона, дубль два.

— Па-ша, — сказал Иван раздельно. — Выйди, пожалуйста.

— Я что…