Андрей Попов - Солнечное затмение

   И вдруг, словно в механизме движения времени произошел сбой, сорвалась какая-то изношенная шестеренка и оно пошло назад, путая следствие и причину. Сжимающаяся в математическую точку вселенная стала стремительно разворачиваться. Душа, едва воспарившая над телом, шлепнулась на покойника -- прямо промеж его костей. Сладостное забвение тотчас улетучилось и вернулось пеклище агонии. Потом произошло настоящее чудо. Жерас втянул в свое истерзанное нутро струю свежего воздуха (откуда?!) и окончательно очнулся.

   Стук раздавался уже над самой головой, долбили чуть ли не по черепу. И еще какой-то душещипательный скрежет. Ага, понятно! Уже расслаивают гроб. Жерас уже хотел было крикнуть: "торопитесь, изверги!", но тут услышал голос:

   -- Паразитам паразитья смерть! -- слегка хрипловатый баритон. -- Интересно, его еще не начали жрать черви? Королевский сынуля! Откормленный на яствах из заморских миражей! Целое лакомство для них.

   Конец цитаты. То, что голос принадлежал обыкновенному человеку, а не святому угоднику, пришедшему по его душу, не было никаких сомнений. Как не было сомнений и в том, что голос ему совершенно незнакомый. К тому же смысловое содержание реплики не убеждало Жераса, что это его спаситель. Далее из мира, что раскинулся за пределами его уютного гроба, раздался еще один голос -- сладкозвучный тенор:

   -- И чего он так внезапно подох? Отравили что ли? Наверняка отравили. Ходят слухи, что сьир Альтинор давно уже метит на трон Франзарии, да впрочем... Нам нет до этого никакого дела.

   Жерас вдруг передумал воскресать из мертвых и решил временно замещать обязанности покойника. Он поправил скомкавшийся саван, изобразил мимику полнейшего равнодушия, скрестил руки в области живота. Вся сложность заключалась в том, чтобы имитировать отсутствие дыхания. Нужно было медленно-медленно вдыхать, следя за тем, чтобы грудная клетка поднималась вровень с животом, и также неспеша выпускать из себя воздух. Черт знает, что у них на уме...И сколько их: всего двое или больше? Но самое любопытное и самое для него судьбоносное: зачем они вообще откапывают его могилу? Затасканные из вечности в вечность истории о том, что гробницы разрывают в надежде разжиться драгоценностями, здесь неактуальны. В династии Ольвингов уже давно распрощались с этим дурацким обычаем хоронить царственных особ в богатых одеждах, с натыканными куда надо и не надо перстнями и обмотанными вокруг шеи золотыми цепями.

   Тогда -- зачем?!

   Скрежет, возникший в унисон этой мысли, показался Жерасу не в метафорическом, а в прямом смысле душераздирающим: словно его собственную душу, еще живую и теплую, отдирали от почти здорового тела. Такими громкими были стоны заржавелых гвоздей, которых по незыблемому закону навеки вколотили в крышку гроба, и которые имели полное право выразить свое возмущение за потревоженный покой. Итак, гвозди последний раз вякнули и заткнулись. Жерас почувствовал как поток свежего воздуха облобызал его с ног до головы, словно сверху на него свалилось целое небо. Душная могила наконец-то проветрилась.

   Вот оно, возвращение из потустороннего мира! Крышка гроба с грохотом укатилась куда-то в другую вселенную. До ужаса хотелось открыть глаза и посмотреть.

   -- Дюжина чертей и еще один маленький чертенок! Наконец-то мы откопали эту падаль! -- произнес хриплый баритон. -- Ты глянь-ка, выглядит как живой!

   "Никогда бы о себе такого не подумал", -- усопший обнаружил в своих слипшихся глазах играющих красных зайчиков, -- где-то рядом горели факела. А вообще, ситуация выглядела критической. Его "спасители", их как минимум двое, сытые, здоровые и наверняка при оружии. Он же мертвый, полностью обессиленный, лишь с голыми руками, к которым даже еще не успела прилить полуостывшая кровь. Баритон, обращаясь к невидимому напарнику, продолжал:

   -- Слава Непознаваемому, что покровительствует всем разбойникам, грабителям и честным жуликам! У какой вселенной есть еще такой чудесный Создатель? Слышь, Гройе, я не хочу касаться этой падали, обыщи его сам.

   Тенор:

   -- Ты просто дрейфишь, лысая задница! Что толку от твоих многоугольных мышц и могучих широких плеч? Душа твоя хилая, подстать моему старческому члену...

   Баритон:

   -- Я ведь могу и обидеться, любезный Гройе... Вот сейчас обижусь и заплачу. И ты заплачешь вместе со мной...Возможно, от сострадания, но скорее всего от того, что твой хилый член, воткнутый тебе в задницу и пропущенный через кишечник, будет торчать из твоей же глотки. И будет символизировать не только окончание твоего тела, но и всей твоей собачьей жизни! Понял, сударь, философский подтекст моих изречений?

   Тенор:

   -- Ну ладно, ладно... Не заводись. Помни, что президент Астралии обещал нам отвалить как минимум двадцать тысяч евралей за эту чертову бумажку... Хорошо, я сам обыщу его.

   Ну наконец-то! Наконец-то Жерас понял в чем дело! Им нужен не он, не его мнимые драгоценности, они ищут тайный договор, полтора эпизода назад заключенный между Флюдвигом, канцлером Тевтонии, и правителем Астралии. Несомненно, Калатини за эту бумагу отдаст не только двадцать тысяч металлических безделушек, именуемых деньгами, но даже свою ненаглядную Тиану, спутницу жизни. Как все просто! Как все объяснимо! Жерас даже хотел рассмеяться от столь незатейливой разгадки, но вовремя спохватился, вспомнив, что умершим смеяться как-то не совсем прилично. Ведь этот проклятый документ он зашил во внутренний карман своего платья.

   Хриплый баритон проворчал какие-то иноязычные проклятия, затем взял факел и посветил перед самым лицом эксгумированного тела. Жерасу показалось, что его замкнутый в собственных глазах незримый мир воспылал апокалиптическим огнем. В лицо хлынул жар. Он напрягся не столько от неожиданности, сколь от непредсказуемости последующих событий. Но контроль над собой сохранил, -- ни один мускул так и не дрогнул.

   -- А ведь действительно, хорошо сохранился... Словно спит, -- баритон снова проскрипел по воздуху.

   -- Дай-ка его сюда! -- тенор уже звенел над самым ухом. Видать, наклонился.

   Жерас, воспринимающий окружающую его полуреальность пока лишь органами осязания, почувствовал как с него стащили саван. Потом, сопя над самой грудью, принялись расстегивать платье и бесцеремонно перевернули набок. Он же, как подобает добросовестному покойнику, расслабил руки, позволив стянуть с себя верхнюю одежду. Платье было незамедлительно вспорото, и послышался шелест бумаги.

   -- Вот оно! Вот оно... -- радостно запел обладатель тенора, -- трубочкой замотано!