Призрак - Анастасия Пименова

Не знаю, что происходит с организмом, но я засыпаю в очередной раз, просто проваливаясь в сон, а просыпаюсь резко, распахивая глаза и понимая, что лучи закатного солнца совсем немного проникают в пещеру.

Блейк тоже уже здесь… разделывает… рыбу?

Приподнимаюсь и щурюсь, опять морщась из-за боли. Да, и правда рыба.

Он развел небольшой костер в специальном углублении и защищенном месте, и уже пожарил её, а теперь разделывает. Значит, здесь где-то неподалеку есть источник воды, как я и думала.

Как он поймал рыбу? Следом за этим опять и все остальные вопросы. Как вообще живёт здесь? Как ориентируется? Как умудряется делать всё это так… буднично?

Блейк складывает разделанную тушку на самую обычную, металлическую, с потёртым краем тарелку, которую до этого не замечала.

Поднимаюсь и, стараясь не показывать, как тянет бок, подхожу ближе к огню, позволяя себе лишь короткий выдох, когда оказываюсь достаточно близко, чтобы тепло коснулось кожи. Оно ощущается мягким и почти невесомым, не обжигающим, а аккуратным, расползающимся по телу, и на несколько секунд становится действительно легче, только не в голове, где мысли всё ещё путаются и цепляются одна за другую, а именно в теле, уставшем и измотанном за этот день. Блейк ничего не спрашивает. Просто, как будто это самый логичный шаг на свете, пододвигает одну из тарелок ближе ко мне. В этот раз без всяких вопросов, таких, как "голодна ли я?".

Я опускаюсь рядом, беру тарелку в руки и на мгновение задерживаюсь, вдыхая запах жареной рыбы, тёплый, насыщенный и неожиданно успокаивающий, даже несмотря на то, что голод так остро не ощущается. Скорее это что-то на уровне привычки, тело реагирует на еду, даже когда разум занят совсем другим.

Он заканчивает со своей порцией, спокойно и без спешки откладывает нож в сторону, затем берёт кусок старой ткани и вытирает руки, проводя по пальцам и ладоням так тщательно, словно порядок в мелочах для него так же важен, как и всё остальное. Лишь после этого, прежде чем сесть, мужчина поднимает руку к уху и касается наушника. Короткое нажатие. Щелчок, почти неслышный.

Почему-то фокусируюсь именно на этом действие.

Не выдерживаю.

— Эти наушники… Они для того, чтобы лучше слышать?

Блейк не отвечает сразу. Садится напротив, берёт свою тарелку, делает паузу, ровно настолько длинную, чтобы я уже начала жалеть о вопросе.

— Нет, — сообщает всё же мужчина. — Не совсем для этого.

И снова тишина.

— Для чего тогда?

Вопросов у меня ещё десятки… неудобных, странных, возможно, опасных. Завтра меня уже здесь не будет, поэтому я ничего не потеряю, если спрошу. Не ответит или скажет, что не моё дело, и ладно. Я хотя бы попыталась.

— Ты всегда такая разговорчивая?

— Когда волнуюсь или нахожусь непонятно где, то да, хотя последнее со мной впервые. А что на счет тебя? Ты всегда такой… — осекаюсь на секунду, пытаясь найти подходящее слово, — молчаливый?

— Иногда, — отвечает Блейк с легкой улыбкой на лице. — Это экономит силы и снижает количество ошибок.

— Ага, — только и выдаю на это, вновь опуская взгляд и наблюдая за его руками.

Как уверенно Блейк держит вилку, как точно знает, где край тарелки, хотя свет от костра пляшет, а тени всё время меняются.

— Так всё-таки, — не сдаюсь я, — наушники. Если не для того, чтобы лучше слышать… тогда зачем?

Блейк пережевывает пищу и только после решает ответить мне:

— Чтобы слышать хуже.

Я замираю с куском рыбы на вилке.

— … что?

Он и правда сказал слово "хуже"? Ладно, это уже и вовсе странно. Он что, настолько ненавидит громкие звуки, что хочет всё заглушить? Не понимаю.

— Они приглушают звуки. Не делают всё таким…громким, — последнее слово Блейк выплевывает, словно ругательство.

— Подожди, — медленно говорю я, чтобы уточнить. Вдруг, я его как-то не так поняла? — ты живёшь в лесу, где всё завязано на звуках, ставишь ловушки, ориентируешься по… — я неопределённо машу вилкой, — по всему этому, и при этом специальнохуже слышишь?

— Да.

— Это… — я ищу слово и, как обычно, нахожу не то. — Это самый нелогичный способ выживания, о котором я слышала.

Блейк никак не реагирует на моё высказывание, а я подвожу итог его словам.

Слепой мужчина в пещере, который специально делает себя менее слышащим, чтобы выжить.

Удивительно, что он ещё ест. Если бы Блейк вдруг признался, что ему не нужна пища, солнечный свет может сгодиться за неё, то я бы уже отнеслась к этому совершенно спокойно.

— Как ты настолько хорошо ориентируешься, если не видишь? Извини, если вопрос покажется грубым, просто… это всё моё любопытство.

— Чем лучше ты себя чувствуешь, тем больше задаешь вопросов. Да?

— Да, — подтверждаю и слабо улыбаюсь, хоть мужчина этого и не видит.

— Иногда необязательно видеть, — Блейк сообщает это, когда заканчивает со своей порцией еды. — Достаточно слышать. Чувствовать. Понимать, как пространство дышит вокруг тебя. Звук отражается, задерживается, ломается. Земля под ногами говорит больше, чем глаза, если научиться слушать.

Я машинально смотрю на свои руки, потом на огонь, на рыбу в тарелке, как будто могу сопоставить его слова с чем-то осязаемым.

Не могу.

— Но когда звуков слишком много, то они начинают перекрывать друг друга. Давить. Тогда можно потерять ориентиры.

Мой медленный выдох через нос.

Ага. Конечно. Логично. В теории.

На практике это звучит как персональный ад.

Конечно, я слышала о том, что когда человек теряет одно чувство, другие обостряются. Что слепые лучше слышат, глухие лучше видят, и всё такое прочее, вдохновляющее и удобное для красивых историй. Но я всегда думала, что это… образно. Что это компенсация, а не сверхспособность.

А Блейк сидит напротив меня, в пещере посреди леса, где каждый шорох может быть последним, и говорит о том, что ему приходитсяприглушать мир, потому что он слышит его слишком хорошо.