Анатолий Бурак - Команда

Их было трое. Кивком отпустив сражу, неопределённого возраста мужчины с холодным равнодушием стали разглядывать меня. То, что в хитросплетении вероятностей их просто не существовало, отчётливо давало понять: они, так же, как и мы с Александром, обладают каким-то неведомым сверх восприятием. И я вдруг, не в первый раз за сегодня, испытала злость. На то, что не могу, пусть даже косвенно выяснить, что они задумали. За их отрешённую холодность. И, конечно, за индифферентную уверенность в том, что всё будет так, как они хотят. А внушающие брезгливость средства, по их мнению оправдывавшие неведомую цель, не вызывали ничего, кроме ненависти.

Впрочем, догадаться нетрудно. Оставив в заложниках моего случайно спутника, скорее всего, предложат принять участие в какой нибудь гадости. Соблазнить. Или убить. Я невольно поёжилась. Противно-то как, а? И, вот ведь сволочи. Даже выяснив, что мы знакомы всего несколько дней, безошибочно вычислили, что не смогу бросить на растерзание сидящего внизу дуралея. И это обидней всего.

Да, есть люди, не ведающие нормальных человеческих эмоций. Можно поставить себя на их место. И даже, попытаться понять и попробовать проникнуться сочувствием. Но прощения они не заслуживают. Ибо использовать нравственные устои и элементарную порядочность для шантажа — это подло.

В эти мгновения я проклинала сидящую передо мной троицу. Да, они умны и сильны. Но, в моём понимании этого недостаточно для того, чтобы называться человеком. И, при первой же возможности я постараюсь отомстить. Пусть не им лично, ибо, спрятавшиеся за толстыми стенами, они считают себя в безопасности. Но, отныне, каждый носящий знаки различия Ордена, автоматически будет причислен мною к врагам. Конечно, ненависть — не лучший советчик в моём положении. Но ничего иного я испытывать не могла.

Должно быть, зря доверился обещаниям. Ведь, и это всем хорошо известно, пропаганда рассчитана на простодушие широких масс. И предназначена исключительно для того, чтобы стадом, именующими себя разумными, было легче управлять. Тем более что все собравшиеся в школе смертников, скорее подходили под определение «стая». Хорошо вооружённая свора хищников. Отдельным представителям которой на свободе делать нечего. Конечно, одержавший пресловутых двенадцать побед, обретал статус гражданина. И, как будто бы со всеми вытекающими. На деле же посулы обернулись фарсом.

Не видя ничего вокруг, ибо сражался, закрыв глаза, действовал как-то отрешённо. В конце концов, местным мастерам меча далеко до возможностей, подаренных мне тысячелетним опытом. Двое из пяти уже получили своё. Третий, оглушённый ударом ноги, медленно приходил в сознание. И, явно не торопился с этим делом. Я же, злой на весь мир и, главным образом на себя самого, рубился со звериной злобой. И… равнодушием.

После памятной, одиннадцатой победы, ветеран арены был вежлив, как никогда. Пригласив в кабинет, и заискивающе глядя в глаза, наполнил кубки вином из коллекционной амфоры.

— За победу!

Коротко кивнув, я залпом осушил чашу и осторожно поставил на стол. Судя по тому, как неуверенно смотрел разукрашенный шрамами боец, предстояла новость из разряда «не очень». Я молча ждал. Наконец, выдержав изрядную паузу, ланиста начал.

— Что думаешь делать после освобождения, Ал-Ор?

— Мир велик. — Усмехнулся я. — А я с детства любил путешествовать.

Вообще-то, так оно и было. Только, не рассказывать же ему про сеть гиперпространственных туннелей, опутывающую всю Солнечную Систему. По крайней мере, уголки, где человечество имело свой интерес. Как передать свои ощущения аборигену, проведшему большую часть отмеренного времени на пыльной арене? Живущего её заботами, и настолько привыкшему к кровопролитию, что оно не вызывало ничего, кроме зевоты. Как описать всю прелесть времяпровождения на знойном пляже, где нибудь в Акапулько? Когда, разомлевшие от жары туристы, сделав всего пару шагов до телепортационной кабинки, в мгновенье ока перемещались в Антарктиду. Чтобы, окунувшись в снежный сугроб и получив изрядную долю адреналина, тут же вернуться обратно в тёплые воды южного моря?

— Не хочу тебя огорчать. — Притворно вздохнул старый гладиатор. — Но, по законам, установленным не мной, приговорённому к смерти, но сумевшему волею Богов, заслужить свободу, требуется какое-то время на адаптацию. Ибо, привыкнув убивать, гладиатор не может сразу влиться в человеческое общество.

— И куда же ему положено «вливаться»? — С интересом спросил я, ещё не понимая, к чему он клонит. — Правители мудры. И, понимая, что бывшему преступнику, искупившему вину ценой немалого риска, некуда пойти, таким как мы с тобой, любезно предоставляется возможность остаться при любой из школ. Или, даже возглавить какую нибудь из них.

— Да нет. — Протянул я. — Признаюсь, подобное занятие не входило в мои планы.

— Не спеши отказываться. — Одними губами усмехнулся ланиста. — Тебе предлагают контракт на пять лет. С приличным жалованием, необременительной работой. И возможностью выступать на арене… Если, конечно, на то будет твоя воля.

Ловко, однако, придумано. Попавший, на каторгу, а что есть замкнутое пространство, ограниченное расположенной у чёрта не куличках школой и амфитеатром, как не она, должен навеки оставаться здесь. И что с того, что формально буду иметь статус гражданина? В моём представлении, надзиратель, проводящий большую часть жизни в пенитенциарном заведении, должен чувствовать себя хуже распоследнего заключённого на самом дальнем, забытом Богом астероиде. Ибо у того впереди, пусть и большой, но срок. А страж обрёк себя на добровольное и пожизненное пребывание в четырёх стенах. К тому же, как понимаю, контракт составлен таким образом, что, нарушь я хоть один из пунктов, и вновь перейду в разряд смертников.

Конечно, пять лет относительно вольной жизни — огромное благо по сравнению с существованием «манежной грязи». Но любой согласившийся, а такими, как впоследствии понял, являлись абсолютно все, дождавшись окончания срока, зачастую понимал, что ему просто некуда идти. Начинать жизнь на новом месте всегда хлопотно. В общем, здешняя система, как впрочем, и любая, изобретенная хитроумной обезьяной, наделённой разумом, действовала безотказно. И, тот, кто хоть раз ступил на песок арены, оставался на ней практически навсегда. — Не мытьём, так катаньем. — Пробормотал я, покачав головой.

— Что? — Не понял хозяин кабинета.

— Да так… В тех местах, откуда я родом, этими словами обозначают высшую форму убеждения.

Его лицо просветлело.