Александр Зорич - Гипершторм

Стрелки Ордена, Олаф и Фред, чуть смахивали друг на друга, обратившись в пару поджарых и агрессивных бычков-двухлеток.

Мизгирь предстал перед Юлом мрачным африканским буйволом, погруженным в упоенное самосозерцание.

А вот Вырин смахивал на молодую губастую корову с огромными печальными глазищами, а вовсе не на бычка.

Что при других обстоятельствах непременно дало бы Штурману пищу для нехороших размышлений на тендерные темы и странных выводов, во многом оскорбительных для Вырина.

Корова постоянно терлась подле Семенова, всем своим легкомысленным поведением и вызывающим видом откровенно демонстрируя горячую симпатию именно к зубробизонам.

«Техноколдовство помутило Вырину разум, и он начисто утратил половую идентификацию», — вздохнул Юл, брезгливо отворачиваясь.

Один лишь Брат Федор сохранил, если можно так выразиться, человеческое достоинство. Заложив руки за спину, он мерил шагами загон, изредка останавливаясь точно в центре площадки и подолгу глядя в небо.

Его взгляд как будто свидетельствовал о некоей умственной деятельности. Всякий раз после этих астрономических наблюдений Брат Федор принимался натужно мычать, точно жалуясь небу на свою нынешнюю незавидную участь. Случалось, к нему присоединялся разноголосый хор его товарищей по заточению…

Слышать это было невыносимо. Нервы Юла вибрировали.

— Как ты это сделала? Как? — прошептал он. Какой же сукой нужно быть, чтобы… — не окончив фразы, Юл закрыл лицо руками.

— Кира не сука, — спокойно произнесла женщина-сталтех. — Кира — несчастная женщина, обманутая своим возлюбленным! А также — повелительница колоний болотных скоргов. Я не хотела видеть мужчин в своих владениях. Поэтому и сотворила твоих спутников заново. Сотворила их животными. Я имею такую власть. В своих владениях.

— Но зачем?! Зачем?!

Любопытно, что ученый в душе Штурмана в ту минуту безмолвствовал. Вот Вырин на его месте обязательно закричал бы: «Но как?! Как?!»

— Видишь ли, герой, — Кира быстрым движением сняла с плеча Штурмана еловую хвоинку, так что Юл против воли вздрогнул: движение женщины-сталтеха было настолько молниеносным, что даже имплантаты не успели вовремя просигнализировать своему хозяину об агрессии со стороны некоего крупного внешнего объекта. — Твои друзья оказались первыми, кто попал под данный мною обет.

— Что за обет? — нервно облизнул губы Юл.

— Я дала обет не сближаться с мужчинами. И не допускать их в мой богатый внутренний мир. А на тех, кто попытается это сделать, я обещала обрушить всю силу моей ненависти, всю мощь моего гнева и все многообразие моих мнемотехнических способностей!

Она обвела тонкой рукой в перчатке с идиотскими цветочками окрестности холма. Вероятно, этот жест был как-то связан с многообразием ее мнемотехнических способностей, но Штурману было не до того.

— А что Перси Красавчик? Это ведь все из-за него?

— Этот подлец Перси свалился как снег на голову и потребовал убежища. Это бы еще куда ни шло, хотя я не выношу, когда бывшие любовники заявляются в мой дом, не предупреждая заранее о своем визите… Я ведь могу случайно оказаться не одна, — с очаровательной женской гримаской закатила глаза Кира. — Но он не просто явился! Он посмел притащить с собой какую-то белобрысую, перекисью крашенную шлюху! Размалеванную, как эта ваша хохлома! Да я едва кони не двинула от такой неслыханной наглости!

«Жаль, что не двинула… Вышло бы очень кстати… Вот же странно — сама вроде бы сталтех, а рассуждает, как блудливая разведенка откуда-нибудь из-под Ростова! Что же до „крашеной шлюхи“, то это, к гадалке не ходи, милая Алина Минелли, вертихвостка из Тройки. Не иначе, она сама увязалась за полюбовником и бросилась в портал, очертив голову, лишь бы только не возвращаться в смрадные объятия старичка Рекса. Да-а-а… Дела-дела-дела…»

— И что дальше? — машинально спросил Юл.

— Дальше? Я просто выставила этих блудодеев из своей локации, как выставляют попрошаек и назойливых агентов мифической «канадской оптовой компании»! — пожала плечами Кира, в искусственных глазах которой теперь все чаще вспыхивал багровый воинственный огонь. — Правда, бабе его носатой напоследок слегка расцарапала рожу, для острастки… Да и ловеласу Персику тоже пенделя дала, чтобы не расслаблялся… И, надо сказать, они еще легко отделались. Потому что по-хорошему их — Перси и эту его прошмандовку — надо было бы в этот загон, к твоим пустить. Только сделать их козлом и козлихой.

— Ясно, — сухо проронил Штурман. Он мысленно уже обругал себя последними словами за то, что, еще будучи в тамбуре, не сканировал там координаты последнего исходящего гиперперехода Перси Красавчика. Не командир, а самонадеянная ворона!

— Ладно, Кира. Перси — мудак. Баба его — проститутка. Ну, а мы-то, мы-то тут при чем, а? Я и мои друзья?

— Конкретно вы — просто попали под раздачу, — пожала плечами женщина-сталтех. — Но это жизнь. А жизнь — она несправедлива.

— Жизнь — она да, несправедлива, — согласился Юл. — Но в твоих глазах, Кира, лучится мудрость. А мудрость — означает справедливость.

Кира приосанилась. Ей явно нравилось, что ее хвалят. Юл понял — он на верном пути. И что еще немного лести никак не испортит положение.

— Ты не только справедлива, но и прекрасна, — продолжал Юл. — А красоте часто сопутствует… гуманизм.

— Гуманизм? — такого слова явно не было в словаре, инсталлированном в голове у Киры.

— Да. Скажи мне, прекрасная Кира, как я могу заслужить твою благосклонность? Или, проще говоря, что я должен сделать, чтобы ты расколдовала моих спутников?

Кира задумалась. На ее лице отразилась сложная — для сталтеха — гамма чувств.

Наконец она щелкнула пальцами и изрекла:

— Я еще понаблюдаю за ними. Подумаю. И сообщу тебе свое решение.

Лишь теперь Штурман начал понимать всю глубину пропасти, в которую они угодили в этой новой, доселе неизвестной ему локации.

Одно дело, когда ты оказываешься во власти безумной бабы, от которой никогда не знаешь, чего можно ожидать в следующую минуту. И совсем другое — когда попадаешь в железные руки сумасшедшего сталтеха, который, однако, является в некотором анатомическом роде бабой и у которого не понятно где и что через минуту закоротит.

Штурман вновь покосился на загон, оттуда доносились трубные звуки, перемежаемые жалобным мычанием.

Ну не епэрэсэтэ?

Юл Клевцов за все время своей работы в Пятизонье мог по пальцам пересчитать встречи со сталтехами, обладающими чем-то вроде свободы воли и каким-либо суррогатом полового чувства. А со столь ярко выраженными — припомнить не мог ни одного.