Александр Шакилов - Осторожно! Мины!

Длинный Палец никогда не отличался умом. Надо же, мустанга хворостиной! Мустанг — он вольный, его нельзя! Кстати, сам Длинный Палец пыхтел справа от Стаса, а слева кряхтел Лосиная Ресница, закадычный друг детства и лютый враг юности. На повозке лежали четыре крупные туши.

— Вот зачем, а? — шипел Длинный Палец. — Уголь Медведя говорит: «Я успокою, а вы убивайте, не щадите, ибо пища». Можно ведь не сразу, можно по тропе до самого дома отвести успокоенных этих. А там — горло чик! Проблем ведь меньше. И тащить не надо… Правильно, да?

— Дурак ты. — Лосиная Ресница сбил с плеча слепня.

— Почему?

— Потому что дурак.

— А кто умный? Ты, что ли?

— Уголь Медведя умный.

— Почему это?

— Он шаман, а мы так, задницы скунсов.

Эх, снять бы с Лореса чернокосый скальп! Жаль, у него родственников много. От всех не отбиться. Поднимут Стаса на копья, прогонят с тропы отца и мать. Идите за тенями предков, скажут, авось повезет — быструю смерть найдете, без мучений.

Домой, домой, домой — скрипели колеса повозки. Домой, домой, домой…

— Na i' sho yuts, nats ho' si vom na meh' on,[7] — шевелил сухими губами Стас.

Он хромал сильнее обычного. Слишком далеко на восток ушло стадо: за цеха завода, за пруды-отстойники, за свалку. У самого стадиона догнали…

Уголь Медведя говорил, что на востоке меньше мин, там вкусней трава и чаще блестят на солнце соляные поляны. В тех местах совсем нет койотов и тигры не рвут в клочья отставших от стада телят. На востоке хорошо: в болотистых лесах много лосей и кабанов, и бобры там маленькие и безвредные. Но там нет домов. Совсем!

Зимой и в сезон дождей людям племени не выжить на тучных пастбищах востока. Люди должны прятать тела в квартирных вигвамах, иначе — смерть.

— Na i' sho yuts, nats ho' si vom na meh' on…

Стас еле переставлял ноги, мокасины проваливались в многолетний слой листьев. Пора забыть благословенные времена, когда ради нескольких туш охотники загоняли на минное поле целое стадо. Быков, погибших на краю опасной поляны, цепляли крючьями, привязанными к проволочным тросам, и вытаскивали на тропу. Остальное мясо — на радость воронам.

Отец рассказывал, что, бывало, поджигали кустарник, рискуя испепелить все поголовье рогатых и половину заброшенных домов района. И все только ради того, чтобы завалить парочку телят — на шашлычок под стаканчик еще теплого самогона.

— Па-а-ад-тя-анись! Не о-ад-т-става-а-ать!

Махэо, как болит нога! Стас стиснул зубы, под кожей вздулись желваки.

В первой повозке, той, что скрылась за домом с вывеской «Магазин», отдыхала Лиза. Она устала, очень устала, она приняла в себя души убитых бизонов. Всю ночь она кричала, тело ее содрогалось в конвульсиях. Шаман говорил, ее ребра истоптали копыта погибшего стада, живот вспороли рога мертвых бизонов. Отбивая бубном ритм шагов, Уголь Медведя отгонял от нее духов, жаждущих мести. Здесь и сейчас шаман брел по разведанной тропе, глаза его были широко открыты. Но если вглядеться в те глаза… Старик Угме размахивал мачете, стрелял из лука, жег костры, танцевал и горланил песни — там, в стране духов. Он вскрыл себе вены на запястье, сварил из крови снадобье и обмазал им Лизу.

Домой, домой, домой…

Дом — это все и даже больше.

Это защита от свирепых морозов и укрытие от кислотного дождя. До-о-о-ом…

«Наш дом — наша крепость!» — из года в год проговаривают детишки заклятье, написанное на стене подвала. На той самой стене, что выкрашена в черный цвет. Скрипит мел в пальцах Угме, стирается, вразумляя молодежь. Наш дом — наша крепость! Шесть подъездов, заговоренных от мин, квартиры, хранилища, чердак-кузница и крыша. И для молодой семьи местечко найдется, и старика никто не потеснит.

Но есть среди така и те, кто предпочитает одиночество. Отшельник, к примеру, живет пятью домами ниже правого ответвления тропы. Туда, в переулок Семнадцатого Партсъезда, мало кто забредает: не охотятся там и ягоды не собирают — слишком опасно, много мин.

Что Отшельник там забыл? Почему живет сам? Стас спрашивал его об этом, но Отшельник в ответ лишь смеялся, широко разевая щербатый рот, из которого плохо пахло.

«Мины — ерунда, — говорил он, — если правильно смотреть под ноги. Нет краше места на белом свете, — хохотал, похрюкивая, одноногий калека, — чем правая ветвь тропы. Тишина в пустоте четырех углов мне милей девичьих ласк!»

Ему, Отшельнику, видите ли, нравится быть отшельником.

«Чужие голоса мешают слушать свои мысли», — кашлял старец, выискивая кусачих насекомых в грязной седой бороде.

В бороде той было полно мусора: земляничные листья, крошки тротила, косточки мышей-полевок и медная стружка вперемешку с кукурузной мукой.

Лицо Отшельника казалось жестоким из-за глубоких рваных шрамов. Глаза его затянуло дымом давно потухших страстей.

Стас — единственный така, с кем Отшельник разговаривал долгими декабрьскими вечерами. За крепкими ставнями из металла выла вьюга, а в квартире одиночки, в закопченной буржуйке искрил пластит, ослабленный заговорами, — грел, но не взрывался.

Стас вообще единственный, с кем разговаривал Отшельник — и зимой, и летом, и осенью.

— А ты представь: вдруг исчезнут все мины, — прищурился старец.

— Как исчезнут? — не понял Стас.

— А вот так. Были и нет, — развел руками Отшельник. Дубовый костыль его, украшенный фольгой и гвоздями, с грохотом упал. Отшельник стоял посреди комнаты на одной ноге и улыбался.

— Совсем исчезнут? Все?

— Совсем. И сразу.

Стас подошел к окну и посмотрел вниз. Автостоянка в центре двора заросла сурепкой. От хищников гнилые остовы легковушек охраняла рабица. Вся сетка сплошь в прорехах, кое-как закреплена на покосившихся столбах. Очень много металла — бери, не хочу. Не хочу — потому что там растяжки и мины-сюрпризы. Жизнь дороже.

Стас молчал. Уголь Медведя, прежде чем сказать что-то мудрое, тоже долго молчит. Но ничего мудрого в голову не приходило. Как без мин?! Быть такого не может!

— А из чего ножи тогда? — возмутился Стас, дернув головой так, что звякнуло на шее ожерелье из гаек и волчьих когтей. — А пуговицы? А наконечники?

— Вот! — обрадовался Отшельник и, хрустнув коленом, сел на пол. — Нет мин, нет и металла. Ни ножей, ни пуговиц, ни новых сеток для кроватей. А пластик? Полиэтилен? Проволока? И чему вас только в школе учит старый маразматик Угме?

Стас наморщил лоб. Сложно это все, непонятно. Как непонятно, почему не падает с неба Луна и откуда в латанных хомутами трубах появляется горячая вода дважды в сутки, утром и вечером. А в школе хорошо учат. Уголь Медведя — храбрый воин, великий шаман и самый умный из така. Может, только Отшельник умнее. И то на чуть-чуть. Уголь Медведя научил Стаса бинтовать раны и заговаривать кровь, определять по звездам погоду на день-два вперед и слушать ветер перед грозой. Угме рассказал, с какими травками вкусней отварить картофель, как выжить в схватке с тигром-шатуном и зачем приносить жертвы богам. И — главное! — как правильно снять скальп с поверженного врага, чтобы тот дольше помучился. В школе Стас много узнал о противопехотных минах и речных кругляшах с рогами.