Петр Воробьев - Разбой

– Вон Реккасвинт! – Фейнодоксо кивком головы указал на шедшего за пушечкой толстяка в чёрном, нёсшего пальник с дымившимся фитилём.

Толпа рядом с козырьком раздалась, один стражник поковырял длинной иглой в запальном отверстии, затем оба стража встали на почтительном расстоянии по обе стороны от пушечки, и Реккасвинт поднёс к орудию фитиль. Пушечка звонко тявкнула и выплюнула облачко дыма. Выстрел, обозначавший начало схода, слегка утихомирил толкавшихся и ругавшихся.

Дева в фулиджиновом платье до земли поставила перед Реккасвинтом держатель с микрофоном в паукообразном подвесе на восьми пружинках.

– Порядок на площади! – возгласил городской голова.

Звук был поставлен хорошо – сильно и чисто. – Да я твою шапку вертел на моём… – не мог угомониться кто-то в задних рядах, но огрёб от соседа оплеуху и заткнулся, так и не уточнив, на чём именно.

– Сограждане, сход открыт, – продолжил Реккасвинт. – На повестке – утверждение пошлин, сборов, и сметы на следующий год. Управа предлагает пошлины и сборы оставить без измене…

– Сло́ва! – крикнул кто-то из-под портика.

Реккасвинт вытащил из-за обшлага платок (чёрный с красной каёмкой), промокнул лоб, и, недовольно глянув на крикнувшего, произнёс в микрофон:

– Признаёт ли сход Ариами́ра, сына Мира, члена совета управы?

Сход заревел с неожиданным, на грани пугающего, пылом. Ариамир, молодой, тощий и бледный, как положено правильному гутану, подошёл к микрофону и с пафосом сказал:

– Лето на исходе! Зима близко! Такой зимы земной круг давно не видел! Уголь нужен! Я предлагаю снизить сбор с углепромышленников вдвое!

Сход снова заревел, рёв и вопли не прекращались довольно долго.

– Твой уголь – трижды погибель! – крикнул издали Аистульф.

– Толково сказал старшина, – сказал Реккасвинт, заботясь, чтоб его слова поймал микрофон. – Сперва горняки в шахтах гибнут, потом жители в домах угорают, а последним помрёт, кто угольной пыли с дымом надышался!

Мало кто из потевших в лучах светила и толкавшихся на площади Альтгафаурд услышал эту отповедь, даже из числа не улюлюкавших и не свистевших, хотя в задних рядах кто-то и попытался завести: «Уголь губит! Уголь губит»! Этот клич тоже потонул в воплях.

Ариамир полез к микрофону, но оказался временно оттеснён Глисмодой казначейшей.

– Так по логике сбор тогда надо не с углепромышленников, а с горняков уменьшить? – предложила та. – Углепромышленники с отбойным молотком в лаву не лезут…

В толпе возникло замешательство, свист поутих.

– И чем убыль от сбора возместим? А? – Глисмода, набычившись, исподлобья взглянула на Ариамира.

– Науку сократим! – вмиг нашёлся тот. – Что это за забава, на которую двенадцатая часть всей казны идёт – энергетика? Всё, что нам нужно знать про энергетику, ещё со времён Кинифрида сына Годы известно!

– Я Фейнодоксо сын Иоло, требую слова перед сходом! – мистагог услышал сам себя до того, как окончательно решил говорить.

– Признаёт ли сход Фейнодоксо, сына Иоло, мистагога? – обратился к толпе Реккасвинт.

Ответом ему было смешение нестройных криков:

– Признаём!

– Не тяни, ставь на голосование!

– Кроты разрази мистагога! Ариамир! Ариамир!

– Говори, – Реккасвинт снова обтёр лоб платком.

– Каждому городу надо чем-то гордиться, – начал учёный, намеренно приблизив лицо к микрофону. – У Кильды есть космодром, у Акраги – морская академия, у Фрамиборга – школа биохимиков. У нас – эргастерий энергетиков, лучший в земном круге!

На обычном сходе, пафос подобной риторики вызвал бы восторженное рукоплескание слушателей, но толпа всё громче кричала: «Ариамир! Ариамир»!

– Мы первые на грани термоядерного синтеза, со мной Самбор из Гнёва, он…

– Ариамир! – не унималась толпа, или по крайней мере, её часть поближе к портику.

– Он знает, как…

Слова мистагога были неразличимы за криками, свистом, и улюлюканьем. Какофония пошла на убыль, только когда к микрофону вновь подступил Ариамир:

– Требую поставить на голосование: сбор с углепромышленников уполовинить, эргастерий лишить средств управы! Надо готовиться к тяжёлым временам!

Толпа вновь заревела, на этот раз одобрительно. Переждав этот порыв, гутан повторил:

– Готовиться к тяжёлым временам! А не тратить общинное золото на игрушки для этлавагрских и венедских аристократов!

Последнее было явно обращено к Фейнодоксо и Самбору.

– Ты про дело, а он о козе белой, – процедил схоласт.

– Что ты несёшь, Фейнодоксов отец ткач! – под новый всплеск гвалта толпы еле слышно, хоть и в полный голос, вступилась за мистагога Глисмода.

– Тебе слова не давали! – окрысился на казначейшу Ариамир и снова повернулся к микрофону. – Требую голосования!

– Есть кто поддержать предложение Ариамира? – выражение не по-гутански красного лица Реккасвинта яснее слов говорило, что лучше б никого не сыскалось, но порядок есть порядок.

– Я-а-а-а! – в воздух поднялось сотни полторы рук.

– Ставлю вопрос на голосование! – отрешённо сказал голова. – Кто за?

Поднявшийся рёв не смолкал с четверть диалепта.

– Голоса считать будем? – съехидничал молодой гутан.

– Кто тебя на это подначил? – Реккасвинт окончательно побагровел. – Так обычай попрать, на гордость общины покуситься…

Ариамир наоборот побледнел еще больше.

– Община… что мне община, и что её гордость? Я муж, что живёт для себя! Новый Фимбулвинтер[119] грядёт – не время радеть о других, и не время просить других радеть о тебе!

Молодой гутан наклонил держатель микрофона к себе, и, почти кусая устройство, выпалил:

– Требую голосования! Реккасвинта снять, а меня назначить новым головой управы!

Толпа вновь, как по какому-то тайному приказу, завыла. Самбор прокричал Фейнодоксо в ухо:

– Чинное гутанское собрание, говоришь?

– Откуда только он взял эту дурь? «Не время радеть о других»? – не в первый уже раз повторил Самбор.

– Не отвлекайся так, вот-вот в гору врежемся! – забеспокоился Вамба.

– Ветер поднимается перед гребнем, вот сейчас… – венед сделал что-то странное со штурвалом, отчего сино́роплан[120] полетел, как показалось Кае, немного боком.

Одновременно, воздушное судно заскользило вдоль гребня, в такой близости, что можно было разглядеть отдельные иголочки на елях. Мелькнул горный олень, щипавший траву на краю поляны и даже не удостоивший синороплан взглядом, ели сменились красноватыми скалами, поросшими мхом и стлаником.