Алексей Корепанов - Сокровище Империи

Доминировало в семьсот втором номере, безусловно, просторное ложе на высоких изогнутых золоченых лапах, занимающее чуть ли не четверть всей кубатуры. На него вполне можно было посадить патрульный крейсер Стафла[2], и там осталось бы еще много свободного места. Судя по разбросанным подушкам и скомканным простыням, ложе активно использовалось, хоть и не для посадки космических кораблей, но и отнюдь не для сна. На полу рядом с ним вперемешку валялась мужская и женская одежда. Правда, темно-синий комбинезон с белыми буквами «МНР» – легион «Минерва» – на рукавах и золотым орлом-аквилой на груди все-таки лежал отдельно, на спинке кресла у окна. На прикроватном столике стояли полупустые бутылки в окружении всяких фруктов и разорванных блестящих упаковок с местными закусками. Два бокала лежали среди одежды. Еще одна бутылка, с длинным горлышком, почти полная, возвышалась посреди большого стола напротив окна. Живые картины растекались по всем стенам, и на их фоне не сразу можно было заметить панель тивишника, демонстрирующего какое-то шоу с фейерверками, прыгающей толпой и золотым дождем. Звук у тивишника был выключен.

– Ну и игрушка, однако… – Он ошалело помотал тяжелой головой. – Чистейший реал!

«Я чуть в штаны не наложил», – хотел добавить он, но вспомнил, что штанов на нем нет.

Сейчас он чувствовал себя гораздо менее пьяным, чем совсем недавно, когда ему вдруг вздумалось позабавиться в псевдореальности. А до этого были другие забавы. Уже здесь, в семьсот втором. С рыжей «конфеткой без пальто». А где он ее взял на борт и вообще чем занимался до появления в этом номере, пока не припоминалось.

– Не злись, красавица, – повторил он и подумал, что пока ему все-таки лучше посидеть на полу. Не делать резких движений. – И где ж это я тебя подцепил, такую красоту… заводную? – Тело, оказывается, не забыло, что они недавно здесь вытворяли.

– Ты тоже хорош! – Хошка[3] фыркнула, уже беззлобно, и наконец оставила в покое свой бок.

– Чего не отнять, того не отнять, – кивнул он и, успев схватиться за ножку стола, удержал себя в сидячем положении.

Рыжая, покачивая великолепными бедрами, подошла к столу и взяла бутылку. Плюхнулась в кресло, закинув ногу на ногу, длинно отхлебнула прямо из горлышка. Он потирал пострадавшую скулу и молча смотрел на нее. Комната мягко покачивалась, сердце вернулось на место, в грудную клетку, и деловито продолжало гонять по жилам смесь крови с алкоголем. Причем, вполне возможно, алкоголь в этой смеси преобладал.

– Это не ты меня подцепил, а я тебя, – заявила хошка. – Там. – Она показала пальцем с длинным серебистым ногтем на пол. – В баре. Ты уже собирался Линусу уши отрывать.

– А ты, значит, приняла огонь на себя. На собственное, так сказать, лоно… Правильно. – Он снова хотел кивнуть, но поостерегся. – Мы мирные люди, но наши фугасы у нас, если что, под рукой…

– Ага, приняла, – подтвердила хо. – Твое счастье, что приняла. А то Линус тебя уделал бы, хоть ты и файтер. Ты же на ногах не стоял.

– Не родился еще тот, кто бы меня уделал, – вяло произнес он, посмотрел на окно, настроенное на режим непрозрачности, и вдруг встрепенулся: – Слушай, ясноокая, а что сейчас: день или ночь?

– Утро скоро, – сообщила рыжая и сделала еще один глоток.

– Утро… – эхом откликнулся он. – Ну, то, что я вторую неделю торчу на Китеже, это я помню. Да-а, насчет девчонок не врали… Оказывается, все вы здесь заводные, не только автохтонки… (Хошка вновь фыркнула.) Но вот город как называется? Как-то с бухлом рифмуется…

– Фофоло, дорогуша, – посмеиваясь, подсказала хошка.

– Точно! В Фофоло есть бухло! А почему название такое?

Рыжая пожала плечами:

– Не знаю. Что-то такое по-гарски. – И тут же пояснила: – По-местному. Здесь у гаров раньше поселение было, еще до нас. А звать меня, дорогуша, если ты забыл, Синтия.

– Ну, имя-то я твое помню, – соврал он и подбородком показал на ложе-космодром: – И все прочее тоже. Заводная ты, однако, Синтия. Завод еще не кончился?

– А у тебя? – Хошка выразительно посмотрела на его обнаженное тело. Точнее, на один из участков тела.

– За этим дело не станет, – заверил он. И лукаво добавил в рифму: – Нужно будет – встанет.

Рыжая взмахнула бутылкой, запрокинула голову и засмеялась, показывая ровные зубы. Груди ее завлекательно подрагивали от смеха.

– Еще и Беллона не выглянет из-за горизонта, и не проснется еще утренний шалунишка-ветерок, как я уже буду готов, – торжественно заявил он. – Сейчас, только глотну чего-нибудь и приму душ. Годится?

– Годится! – весело кивнула Синтия.

Он осторожно поднялся с пола и, чуть покачиваясь, направился к столику с бутылками. И на ходу приговаривал, явно приходя в себя:

Опустошил недопитую бутылку, подмигнул улыбающейся хошке и направился в ванную.

– Ну, ты даешь, Гамлет! – восхищенно понеслось ему вслед.

Он обернулся:

– Я не просто Гамлет. У меня кличка – Граната! Взрываюсь – и всех красавиц наповал!

– Это я уже заметила! – хихикнула Синтия.

У Гамлета Мхитаряна, файтера двадцать третьей вигии седьмой центурии легиона «Минерва» слова не разошлись с делом, что было ему присуще далеко не всегда. Но только не в таких занятиях. Местный желтый карлик Беллона, вокруг которого вращалась планета Китеж, еще не появился в чистом по-весеннему небе, а просторное ложе вовсю уже использовалось для тех самых утех. Граната знал толк в подобного рода делах, Синтия была вполне квалифицированной хошкой, да еще и получила от Мхитаряна гораздо выше тарифа, притом за сутки вперед… В общем, оба они старались вовсю. Наконец расстыковались и обессиленно распластались на ложе в обрамлении живых картин, продолжавших струиться по стенам.

Чуть позже сосредоточенный серв[4] принес в номер заказанное файтером пиво и маслины не маслины, пикчи не пикчи, кальсы не кальсы… короче, что-то солоноватое и вкусное. Они лежали, потягивали прохладный, довольно крепкий напиток, и рыжая лениво поинтересовалась, облизывая пальцы:

– И каким же ветром тебя сюда занесло?

Граната потер волосатую грудь, потеребил внушительный горбатый нос – объект постоянных шуток соратников, и ответил расслабленно:

– Отпуск у меня, красавица. – Поднял палец и внушительно добавил: – За особые заслуги перед Империей.

Было почти незаметно, что он пьян. Причем пьян далеко не первый день.