Андрей Мартьянов - ОХРАНИТЕЛЬ (Хроники графства Артуа времен Великой Чумы)

— Ты сначала доживи до этого вашего суда, — сварливо ответил домовой. — Сказано: не убегу. Развязывай.

* * *

Домовой, против обычаев своего племени, не надул — заставить артотрога уважать себя можно только доказав безусловное превосходство, особенно в области магии.

В том, что мэтр Ознар при желании достанет Etxeko из-под земли в самом прямом смысле этих слов, сомнений не оставалось — Рауль срезал со шкуры пленника прядь шерсти. Зная надлежащие арканы беглеца можно будет отыскать хоть в Африке или Месопотамии.

Звали домового, кстати, «Inurri», в изводе на общепонятный язык — «Муравей». Видать, с самого рождения был шустрым.

Прислуживать Gizaki среди нелюдей считалось делом самым последним — позора не оберешься, — но изъятия из правила случались: помогать могущественному колдуну не зазорно, поскольку магические способности наследуются от смешанных браков представителей «изначальных», то есть волшебных рас с людьми.

Инурри капитулировал быстро — во-первых опасаясь за свои жизнь и посмертие, во-вторых Raul-jaun наглядно убедил в серьезности своих намерений. Оставалось выторговать более или менее приемлемые условия сотрудничества и не позволить человеку помыкать собой, при этом не оскорбив чародея.

Рауль не стал требовать лишнего, уверив Инурри, что не заставит его приносить золото из старинных кладов, шпионить за соплеменниками или открывать семейные тайны. Домовой мэтру ничуть не мешает — оставайся, живи, ничего не бойся. Только не досаждай госпоже Матильде и слугам, договорились? Вот и славно.

А теперь поведай, что за человек был Гийом Пертюи. Ты ведь давно живешь в доме, многое видел и слышал?

— Девяносто шесть лет по вашему счету, — сказал Инурри. Освободившись от пут артотрог забрался повыше, на выдвинутую заглушку дымохода подвальной печки. Заодно рядом отдушина, если Gizaki нарушит слово и проявит враждебность, можно попытаться сбежать. — Старую хозяйку еще помню, редкая стервища и потаскуха была, блудильню содержала... А нынешняя поселилась тут лет двадцать назад.

— Разве это бывший бордель? — удивился мэтр. — Совсем непохоже.

— Бордель с другой стороны был, по улице Сен-Обер. Перейти через двор...

— Всё это очень интересно, но может быть вернемся к аптекарю Гийому? Ты вино пьешь, Инурри?

— Пью, сладкое.

Рауль отыскал на дальнем столе уставленном разномастными алхимическими сосудами чистую мензурку, на всякий случай понюхал, не содержались ли в ней раньше яды или кислоты и протер рукавом рубахи. Наполнил бургундским.

— Бери.

— Вкусно, — согласился домовой. — Этот твой Гийом был txar, плохой. Я его не любил. Его никто не любил, кроме старой ведьмы.

— Вдовы Верене?

— Угу. Он ее ублюдок.

— Сын? Незаконнорожденный? — присвистнул мэтр. — Становится всё интереснее и интереснее. От кого? Почему ты назвал мадам Матильду ведьмой?

— Она и есть ведьма. Очень сильная. Истинное обличье скрыто — никак не могу различить. Просто об этом никто не знает. Кроме меня.

— Неужто? Тогда почему я ничего не почувствовал? Рассказывай! Во всех подробностях!

Глава третья

В которой благородное общество развлекается, из Авиньона приходит письмо с недобрыми вестями, а нечистая сила торжествует и сама того не подозревая нарушает перемирие между королями Англии и Франции

Аррас — замок Бребьер.

2-4 марта 1348 года.

Quodlibet у архидиакона был в самом разгаре.

Отыграли свое лютнисты, настала очередь «живых картин», представляемых, — вот умора! — карлами. Недомерок ростом всего в полтора локтя изображает библейского Давида в золотистой тунике, другой — как восьмилетний ребенок от пяток до макушки, — выряжен Голиафом. Еще с десяток карлов вопят и потрясают сделанными из соломы мечами, разыгрывая воинство филистимлян.

Убийственный снаряд, полетевший в противника из Давидовой пращи, оказался перезрелым персиком, с хлюпом поразившим Голиафа в лоб. Только брызги полетели. Невероятно смешно.

Гербовый зал изысканно украшен. Свежих цветов мало, за исключением белых роз, выращиваемых в оранжерее преосвященного Гонилона — итальянская мода проникла и в Артуа, но только очень богатый человек мог позволить себе содержать и отапливать цветник зимой. Гирлянды сделаны из обрезков шелка, причем бутоны и листики не отличишь от настоящих. По углам расставлены курильницы, исторгающие благовонный дымок, отчего создается впечатление, что обширное помещение подернуто легким туманом, придающим действу оттенок таинственности.

Впрочем, обстановка дворца меркнет перед иным цветником, переливающимся всеми возможными красками: голубые шелка, белый атлас, королевский пурпур, оторочки мехом соболя и горностая. Золотистые и темные косы, змеящиеся по округлым плечам, увиты лентами, которые в свою очередь усажены драгоценными камнями и жемчугом. Искрятся пряжки и застежки, сверкают заморские ткани.

Как и предупреждал Гонилон, на куртуазном собрании присутствует практически вся местная знать, а в центре внимания — прекрасные дамы и благородные девицы.

... — Вы бывали в Париже, Авиньоне, Тулузе, — ворковала очаровательная домна Герберга, дама де Блавенкур, не желавшая отпускать от себя Рауля, — А я, вообразите, не выезжала дальше Амьена и Шарлевиля, зато присутствовала на охоте его величества Филиппа в Сен-Кантене!

«Богатая биография, глупая курица, — мэтр кивал, сохраняя доброжелательную полуулыбку. Домна Герберга, пускай и была вполне симпатична, ума много не нажила. — Как бы от тебя отвязаться?..»

Ради quodlibet Раулю пришлось пойти на определенные жертвы: отправился к портному заказав новый джубоннэ по последним генуэзским образцам: с узкими рукавами, подчеркнутой талией, подбитыми ватой плечами и вышивкой серебряной нитью. Не явишься ведь к архидиакону в коже и некрашеном сукне? Нет ничего глупее, чем траты на бессмысленную роскошь, но положение обязывает. Дорогая одежда знак статуса, а фамильный герб на груди — лазурно-золотая шахматная клетка Вермандуа и кабанья голова Ознаров, — пропуск не только во дворец преосвященного, но при надобности и в Лувр.

Остается надеяться, что такой надобности не возникнет.

По сравнению с Парижем прием у Гонилона выглядел скромно — четыре десятка окрестных дворян с женами и дочерьми, проводивших зиму в городе или обитающих самое большее в нескольких милях от Арраса.

Графский сенешаль, — младший двоюродный брат его светлости Готье де Рувр, сеньор де Бюсьер, — оказался общительным и слегка развязным молодым человеком, увлеченным исключительно военным делом, турнирами, лошадьми и охотой: надежды унаследовать громкий титул у него не было, а значит до седых волос придется оставаться в тени графа Филиппа и не играть значимой роли в политике.