Пустой II. Книга 3 - Артемий Скабер

Одр сидел ровно, руки на коленях.

— Стопа удобнее, — обронил он.

— Почему? — подал голос Сарн.

— Дальше от головы.

Сарн хмыкнул, но судя по лицу так и не понял, шутка это или нет. Через пятьдесят пульсаций он не сдержался и решил заявить о своих успехах:

— У меня уже все три гнезда тёплые.

Тавр приоткрыл один глаз.

— У тебя ночью место под тумбой тоже тёплое было, когда ты ныл?

Сарн залился краской, но с места не двинулся. Огрызнулся вполголоса и снова зажмурился. Прежде он бы ушёл или полез в драку, а теперь остался.

Бренна сидела с закрытыми глазами, и сначала мне показалось, что она просто боится шевельнуться. Потом я поймал вниманием ровную тонкую нить от её Ростка к левой кисти.

— У тебя хорошо выходит, — зачем-то озвучил свои мысли вслух.

Бренна распахнула глаза так, будто её поймали на краже. Кивнула коротко и снова зажмурилась, чтобы никто не разглядывал. Маленькая, но её собственная победа, и оттого лицо у Бренны на пульсацию посветлело, прежде чем она снова спрятала его за опущенными ресницами.

Пришла моя очередь.

Сел ровно, язык к нёбу, дыхание держал спокойным, как учила Севра. Повёл к нёбному своду тонкую нить силы. И тут же боль. Знакомая, глубокая, отдающая в виски и во вмятину.

Может, я давлю слишком грубо? Отпустил нить, собрал заново, тоньше и ещё тоньше. Нёбное гнездо отозвалось слабее, не вспышкой боли, а коротким уколом. Обрадовался на пол-пульсации, но потом понял, в чём дело. Оно не прогрелось. Просто я ткнул мельче, и боль вышла меньше. Отклика не прибавилось ни на волос.

— Эй, чистые гнёзда, — подал голос Тавр, не открывая глаз. — Ты там заснул?

— Он не заснул, — обронил Одр. — Ждёт, пока гнёзда сами к нему придут. Они же лучшие…

Выдавил из себя ухмылку и попробовал иначе.

Созерцание я однажды уже перекроил под себя, там, где школа учила одному, а моё битое Зерно требовало другого. Вдруг и здесь сработает? Повёл силу не из Ростка прямо в гнездо, а через дыхание, тем же ходом, каким последнее время тянул энергию неба через кожу.

На первой пульсации почти легло. На второй под нёбом расползлось тепло, живое, настоящее, такое же, как у Тавра. Сердце прыгнуло. Вышло.

На третьей сбой дёрнул вмятину, и вся нить рухнула вниз, будто верёвка, у которой перерезали верх. Тепло утекло, следом поднялась боль, и я согнулся, придавив стон.

Тепло было. Я его держал две пульсации. А на третьей моя поломка сожрала его вместе с нитью. Разогнулся не сразу. Ребята на меня не глядели, увлечённые своим, и это к лучшему.

Передохнул и зашёл с другой стороны.

Дуга. Единственный собранный ход во мне, маленькая верёвка, что связала два звериных знака с кольцами на лбу. Она проводит силу лучше всего, что у меня есть. Вдруг через неё выйдет дотянуться до гнезда так, как не выходит напрямую? Повёл нить не к нёбу, а сперва к дуге, надеясь пустить её дальше по знакомому руслу.

Дуга приняла силу охотно, натянулась, загудела. И увела всё к себе, к знакам в груди и к кольцам, а к гнезду не ушло ни капли. Похоже, мой собственный ход работал только на себя и делиться не умел.

— Долго ты там воюешь, — обронил Тавр, приоткрыв глаз. — Мы уже по третьему кругу греем, а ты сидишь с такой рожей, будто тебе гнездо в долг не даёт.

— Не даёт, — отозвался я.

Он хмыкнул, не поняв, шучу я или нет, и вернулся к своему нёбу. Варис глянул на меня внимательнее, но смолчал. Сарн подобрался ближе, будто невзначай, и сел почти рядом.

— А у тебя правда характеристики источника идеальные? — спросил он вполголоса, косясь, не слышат ли остальные. — Чаша так показала?

— Наверное, — отозвался я.

Не понимаю чему он удивляется, так должно быть у каждого возвышающегося, если он хочет дальше расти.

— Везучий, — буркнул он, но без прежней злобы. — У меня Плотность просела, после того как я попал в школу. Уверен, что всё из-за шалха-Гирта и его побоев.

Тавр приоткрыл глаз.

— Ты глянь, шмыг с нами беседует словно приятель, — хмыкнул он. — Раньше только гадил и проблемы создавал… Быстро же ты переметнулся, стоило только получить по роже и дружков своих растерять.

— Заткнись, — огрызнулся Сарн и не уходил.

— Тавр, — обронил Варис ровно. — Он теперь в одной норе с нами спит. Хочешь, чтоб он ночью не открыл дверь тем, кто снаружи, не гони.

Тавр насупился, но смолчал. Сарн бросил на Вариса быстрый взгляд, не поняв, заступились за него или пригрозили.

День тянулся медленно, как когда-то в руинах моя работа с камнями. Солнца ползли, тень от стены укорачивалась, а мы сидели, каждый в своих думах.

Тавр грел все свои гнёзда шумно, на силе. То и дело хлопал себя по груди или по щеке, будто проверял, что всё по-настоящему. Раз десять объявил, что вот теперь точно всё тёплое, и столько же раз Варис поправлял, что тёплое у него не там. Одр молчал в тени, и по нему не понять было, работает он или спит с открытыми глазами. Сарн смотрел за остальными и постоянно заявлял о своих успехах, чтобы все слышали:

— Вот так… Они у меня непросто тёплые, а горячие.

— Ты меньше языком болтай и больше делай, — вдруг выдал Тавр. Вышло у него почти как у его брата, так старшие одёргивают младших у костра.

Мы все открыли глаза и посмотрели на него. Даже Сарн не сразу нашёлся, что ответить.

Пробовал и я, снова и снова, меняя подход. Вёл силу медленно и быстро, с задержкой дыхания, как на созерцании. Отпускал совсем и ловил гнездо врасплох. Каждый раз тело отвечало по-своему, но ответ выходил один, только разной силы. Боль в нёбе, боль в кисти, боль в стопе. К середине дня рубаха на спине промокла от пота, а гнёзда остались такими же холодными и запертыми, как утром.

— Слушай, чистые гнёзда, — не выдержал Тавр, — а может, ты просто не так тянешь? Дай покажу.

Он и вправду показал, старательно, как показывают младшему. Повторил в точности как он. Боль. Тавр свёл брови, не понимая, как можно провалить то, что вышло даже у него.