Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

— Он держит нас на границе, — бросил я.

— Значит, заставим его её потерять, — ответил Алексей.

Я поймал ритм. Стихии словно спорили между собой. Свет — миг. Тьма — миг. Линия дрожит — и на миг становится толще, будто насыщает шов. В этот миг можно ударить.

— Сейчас, — сказал Алексей.

Я шагнул. Усиление сработало тихо, почти без звука — как нож по ткани. Я провёл удар точно по мерцанию, по самому нерву. Монстр взвыл но я этого не услышал, лишь увидел. Тень и свет вздыбились, обе половины дёрнулись навстречу — и в месте, где я резанул, возникла рваная вмятина.

Существо качнулось, пытаясь закрыть «рану» границы. Алексей не дал: он ударил ветром не в тело — в линию, раздувая её, как огонь в затухающем костре. Шов дрогнул. Я ударил повторно — коротко, без усиления, но очень точно, в момент, когда свет вдохнул, а тьма выдохнула. Линия лопнула.

Дальше всё произошло быстро. Две половины кинулись друг на друга, как звери, разделённые прутом, который вдруг исчез. Свет начал выжигать тьму, тьма — глотать свет; их столкновение родило глухой, ненастоящий звук, от которого заболели зубы. Существо ещё успело поднять руку, как человек, который пытается прикрыть лицо, и осело — без крови, без обломков, просто как сложенная в себя тень.

Тишина ударила сильнее любого крика.

— Так, — сказал попугай после паузы. — Теперь я официально объявляю вас обоих идиотами. Но талантливыми.

— Спасибо, — выдохнул я.

Алексей кивнул, прислушиваясь к разлому.

— Запоминай. Здесь всё про «швы». И чем ближе к ядру, тем быстрее они меняются. Если мы опоздаем на долю секунды с ударом — нас просто размажет.

— Я постараюсь не опаздывать, — сказал я и понял, что сердце бьётся ровно. Не потому что не страшно. Потому что, кажется, я начал понимать музыку этого места.

Мы двинулись дальше. И разлом, как учитель, который наконец увидел в ученике зерно ума, только хмыкнул — и бросил нам следующую задачу.

Мы шли по долине, где звук не совпадал с картинкой. Трава шевелилась, но это не нарушало тишины. Ветер бил в лицо — но листья висели неподвижно. И только далёкое потрескивание складывалось в узор, похожий на скверную мелодию: удар — пауза — шёпот — вспышка. Я уже знал, что такие «партитуры» здесь означают одно: впереди очередной урок.

— Слышишь? — спросил Алексей.

— Как костёр, в который закинули электрический артефакт, — ответил я.

Попугай на плече шевельнулся.

— Никогда не понимал вашу страсть к самоубийству с комментаторской поддержкой.

Первым показался жар. Сухой, злой — как из печи, набитой смолистыми поленьями. Потом свет — резкий, белый, режущий глаза. Я прищурился и увидел, как над каменной грядой рождается пламя, и внутри пламени пробегают серебристые жилы. Они не горели. Они жили. И — искрили.

Оно поднялось. Сформировалось. И стало смотреть. Птица. Крылья широкие, как два паруса, хвост — веером, перья — из чистого огня, но каждое перо перечёркнуто тонким молниевым стержнем, по которому бежали искры. Когда она складывала крылья, всё вокруг обвивала сетка из электрических нитей. Когда расправляла — воздух пел, и волосы на руках вставали дыбом.

— Огонь с молнией, — сказал Алексей. — Быстрое, злое, ещё и усиливает себя. Не вздумай разгоняться долго — пропустишь удар.

— Приятно, — буркнул я. — А есть ли у этой твари слабость?

— У таких монстров — это шов на «запеве». Перед броском она набирает заряд, огонь задерживает дыхание. На долю мгновения.

— То есть бить не по пламени, а по жиле.

— Да. Только нужно успеть.

Птица рванулась — не в сторону, а вверх. Слишком быстро. На взлёте разомкнула крылья — и сверху на нас упала сетка. Это был не дождь и не ливень. Это был тюль из молний: тонкие, но злые нити одновременно ударили в землю и камни, в воздух, в мои мышцы. Усиление на миг отключилось, как перегоревший предохранитель. Я дёрнулся, спазм прошёл по предплечью.

— Щит! — бросил я.

Алексей поднял ладонь — и воздух перед нами слипся, стал плотным. Сетка ударила по куполу, заискрила, проскрежетала как по стеклу. Запахло озоном, горящей пылью и чем-то железным — будто ржавчину грели до красна.

Птица камнем рухнула вниз. Я метнулся в сторону, и она впилась когтями в землю там, где я стоял секунду назад. Камень под ней задымился. Из-под лап ударило ещё несколько разрядов, коротких, но хлёстких. Алексей отбросил её порывом ветра, но феникс, не теряя высоты, уже уходил в новый круг.

— Сетку не нужно сдерживать, — сказал он ровно. — Она сожрёт поле. Нужно перенаправить.

— Завести на «землю»? — я кивнул на серую полосу справа. Там грунт был влажнее, местами блестел — и, если я правильно понимал местные шутки, мог тянуть на себя заряд.

— Попробуем, — Алексей посмотрел вверх. — Готовься.

Птица снова ускакала в небо. Я уловил момент — прямо перед броском её огонь переменился: не угас, но как будто притих, и на долю момента молниевые жилы заискрили чаще. Затишье перед взрывом.

— Сейчас, — сказал Алексей.

Я сжал зубы, усилился коротко — только ноги, только корпус, — и влетел в её траекторию, как в дверной проём. Она летела на меня, я — на неё. В последний миг я прыгнул вниз, под размах крыла, мазнул пальцами по камню, нашёл за что ухватиться и, разворачиваясь, ударил по правому «перу» — не по огню, по серебристому стержню. Он «звенул», слоно прошитый гвоздём.

Птица сорвалась с ритма. Крыло дрогнуло, сетка надломилась. Алексей подтолкнул её ветром в сторону серого грунта — и, когда она коснулась полосы, земля «съела» часть заряда. Искры ушли в почву и растаяли.

— Ещё! — крикнул он.

Я метнулся следом. По краю крыльев пробежали новые искры — значит, успел набрать. Я ударил второй раз — точечно, по месту, где жила входила в плечо. Атака врага сорвалась. Пламя дрогнуло и… вдохнуло.