Шальной вертолет. 1943. Перелом войны - Алексей Соболев
А еще через минуту Оля сообщила мне уже, что в немецком эфире полнейшая паника. Но немцы, надо отдать им должное, не струсили, не ударились в бега, а быстро рассредоточились. Явно ранее немецкие аналитики уже заметили, что иногда ракеты, прилетающие в относительно плотный строй, взрываются так, что серьезно поражают ближайшие самолеты.
Еще минута и — Вж-ж-ух! Вж-ж-ух! Вж-ж-ух! Вж-ж-ух! Вж-ж-ух!.. Пять ракет ушли к целям. И пять огненных шаров вспыхнули в утреннем небе орловщины. Люфтваффе в одну секунду потеряло пять новейших истребителей-штурмовиков.
И сразу после этого мы проштурмовали какую-то немецкую часть пылившую по дороге на юг. Возможно к Понырям. Что там будет уже через два месяца я хорошо помнил.
А на следующий день, я точно понял, что локатор тот и тогда над Россошью — по нашу душу и немцы оказались изрядные хитрецы.
* * *
— Слушаю вас, герр Ротенхойзер! — вопросительно глядя на вошедшего твердо сказал Мильх. — присаживайтесь
— Я по поводу того самого Nikitin, который, как я знаю, не прекращает уничтожать нашу авиацию на Восточном фронте.
— Откуда вам известно о том, что он продолжает действовать? Об этом не сообщается в общедоступных сводках. В моем окружении есть «крот»?
— Дорогой, Эдвард! Вы позволите мне вас так называть? — Ротенхойзер дождался согласительного кивка Мильха и продолжил — Я имел максимальную информацию об этом чудовище еще до того, как вы стали главой Люфтваффе. Собираю данные и анализирую их. Источники моих данных, разумеется, я не раскрою, они есть и в вашем ведомстве тоже, но смею вас уверить, что их работа на меня никак не вредит вам и Рейху. Герман о них знал и не мешал им меня информировать. Я не занимаюсь политикой. Я специалист Аненербе, можно сказать, что ученый, а политика и управление войсками — удел политиков и генералов. Моя работа заключается в том, чтобы помогать и тем и другим решать вопросы, которые они решить не в силах. Надеюсь вы это с пониманием примете и мы больше не будем задавать друг другу подобные вопросы и искать каких-то там «кротов». Кстати, вы можете их так назвать, но это… лабораторные кроты, не вредящие корням, если вам так угодно.
Мильх, мягко говоря, был ошарашен тем, что в веренном ему Люфтваффе есть люди работающие и на кого-то еще, но не на Гестапо и Абвер. В наличии агентов той и другой службы он и не сомневался и даже не пытался узнать кто именно был агентом. Зачем? Это делу не поможет никак. Но наличие среди сотрудников Люфтваффе еще и информаторов Аненербе, было для него большой новостью и даже шоком. Но Мильх справился с этой новостью и спросил.
— Я полагаю, что у вас есть какие-то выкладки, раз вы пришли ко мне.
— Да! Это важный момент с точки зрения древнегерманского эпоса.
— Я в курсе, что непосредственно перед нападением на них, наши летчики слышат стихи из эпоса и читающая их женщина представляется валькирией Гейрдрифул.
— И, обратите внимание, что сколько бы наших самолетов не было бы атаковано, но всегда остается один из них. — многозначительно сказал Ротенхойзер.
— О чем-то это говорит? — поднял глаза Мильх.
— О том, что таким образом в остальных наших летчиков, в Люфтваффе в целом внушается ужас. Летчики понимают, что если во время полета они услышат стих из эпоса, то это конец!
— Зачем вы мне это говорите? — мрачно сказал Мильх, пытаясь понять к чему клонит собеседник. — Я это прекрасно знаю и понимаю, но мне нужны решения проблемы. А для анализа ситуации у меня и у вас тоже, наверняка, есть аналитические отделы.
— Собственно я и есть глава такого аналитического отдела. Одного из множества в Аненербе.
И Ротенхойзер тут вдруг понял, что к Мильху он и вправду пришел неподготовленным. Что с ним нельзя разговаривать так, как с фюрером, с интересом воспринимающим все эти мистические истории, или как с расстрелянным Герингом, который, в отличие от Мильха сам по себе был разносторонним человеком и ему тоже были интересны и древнегерманский эпос и всякое разное колдовство. Все ж таки, они все вместе варили суп событий в одной и той же кастрюле — Гитлер, Геринг, Геббельс и, разумеется, самый-самый любитель мистики — Гиммлер.
Мильх был — служака. «Сапог» в хорошем профессиональном смысле. И занимая командные места он всегда следовал правилу, что подчиненные должны предоставлять командиру не просто информацию, а — готовое решение! Или его варианты, из которых он, как командир, выберет лучший. Заниматься словоблудием вокруг да около беспокоящего вопроса ему претило [3].
— Простите меня за грубость, герр Ротенхойзер, но мне не нужны анализы без вариантов решения. У меня мало времени для болтовни. Поэтому обратитесь к моему адъютанту, чтобы он отправил вас к руководителю аналитической службы Люфтваффе и вы вместе с ним выработаете способ дать укорот этой валькирии или не валькирии — черт ее знает. Мне нужны обломки этого аппарата, который один — Мильх громко подчеркнул слово «один» — уничтожил уже сотни наших самолетов и играл в кошки-мышки с самим Гитлером! Все! Идите! Адъютант за дверью! У меня нет времени болтать с вами!
Ротенхойзер едва ли не с трудом встал. Так его по носу еще никто не щелкал. Но ведь Мильх действительно был прав. И Ротенхойзер вышел. Его одновременно распирали и чувство гнева за то, что его, по большому счету, выкинули из кабинета, как болтуна, и чувство знакомое по гимназии, когда учитель вызвал его, не выучившего урок, к доске.
* * *
— Виталик! Есть излучение! Источник очень близко! — тревожно доложила Оля, хотя я и сам уже видел всю ситуацию на экране.
И вправду сигнал шел из точки, которая находилась в 25 километрах от линии фронта. А там еще и высотка приличная и из-за этого локатор должен был охватывать прилично больший радиус, нежели может «Фрейя». Т. е. в нормальных условиях она покрывает километров 200 вокруг себя, а тут наверняка добивает до 250–270 километров.
И все бы ничего, но мы возвращались с рейда, топлива у нас было мало. Боеприпасов хватало, но локатор явно доставал до нашего расположения. Т. е. сядь мы туда, то немцы наверняка тут же организуют налет. Тем более, что в последние пару дней активность их авиации заметно