МУР 1951 - Сим Симович
Ильин задрожал всем телом. Кровь отлила от его лица, сделав кожу похожей на сырое тесто. Вся номенклатурная спесь, вся барская уверенность в собственной богоизбранности слетела с него в одно мгновение, обнажив мелкую, подлую душонку обыкновенного тылового мародера, загнанного в глухой угол.
— Вранье… — просипел чиновник, отступая спиной к буфету и судорожно нашаривая что-то в кармане габардинового пальто. — Провокация… Это все Ванин, сука пьяная! Он меня подставил! Он сам эти ящики из Польши притащил!
— Капитана Ванина сегодня в полночь застрелили на стрелке в Подлипках, — глухо бросил Платонов, сокращая дистанцию на два шага. — По вашему личному приказу, Ильин. Стрелок Шатохин уже сидит в петровском подвале и подробно, страницу за страницей, расписывает, как вы велели пустить капитану пулю в лоб за шведское золото.
При имени Шатохина Ильин дернулся, словно от удара хлыстом. Рука его в кармане пальто лихорадочно задвигалась, натягивая ткань.
— Стоять на месте! — рявкнул Грач от двери, вскидывая автомат.
Но Платонов среагировал быстрее.
Помня уроки окопных схваток, опер не стал ждать, пока чиновник выдернет ствол. Старлей рванулся вперед, сократив расстояние в один пружинистый бросок, и здоровой правой рукой наотмашь перехватил запястье Ильина прямо через карман габардина, с силой выкручивая кисть наружу и прижимая снабженца грудью к краю тяжелого бильярдного стола.
Суставы чиновника сухо хрустнули. Ильин взвыл от боли, пальцы его разжались, и сквозь прорезанную бритвой подкладку пальто на зеленый суконный борт со звоном выпал миниатюрный дамский пистолет «Вальтер ППК» в вороненой стали с перламутровыми щечками рукояти.
— Игрушка хорошая, калибр подходящий для расстрельной статьи, — процедил сквозь зубы Алексей, выбивая оружие ладонью на пол и наваливаясь весом на спину задержанного. Левое раненое плечо отозвалось резкой болью, но Платонов лишь крепче сжал челюсти.
Из кармана куртки опер выудил тяжелые стальные наручники германского образца, защелкнув вороненые браслеты на холеных запястьях замминистра с сухим, плотным щелчком храповика.
Ильин лежал щекой на сукне бильярда, тяжело и прерывисто дыша, пачкая слюной зеленый войлок. Глаза его, налитые ядовитой злобой, уставились на подошедшего Крида:
— Крид… Виктор… Послушай меня… — захрипел чиновник, пытаясь приподнять голову. — Мы же фронтовики… Зачем тебе эта девка с ее параграфами? Я дам тебе столько золота, сколько этот кабриолет твой весит! Ты в Швейцарию уедешь, королем жить будешь! Подумай, Крид! За мной люди стоят, о которых даже Берия шепотом говорит! Тебя сотрут! Тебя закопают живьем!
Майор медленно наклонился над столом. Лицо великана было неподвижным, словно высеченным из сибирского гранита. Он взял со стола бильярдный шар из слоновой кости, взвесил его на широкой ладони и с тихим стуком опустил прямо перед носом Ильина:
— Ты, Виктор Павлович, на фронте только на складах в тылу харчевался да девок польских за тушенку щупал. Фронтовик из тебя, как из собачьего хвоста сито. А люди твои… — Крид едва заметно усмехнулся одними уголками губ, — люди твои завтра утром сами в очереди стоять будут, чтоб первыми подписать твое обвинительное заключение. Закон стаи, Ильин. Океан глубокий, а ты на самое дно пошел.
Майор выпрямился, повернувшись к бойцам комендантского взвода:
— Поднять его. Обыскать до исподнего, намордник не надевать, но если рот раскроет без команды — прикладом по печени. В кузов трехтонки под тройной караул.
Двое рослых автоматчиков рывком вздернули обмякшего замминистра на ноги. Дорогое пальто перекосилось, галстук сбился набок, габардин на коленях был измазан мелом от бильярдных киев. Ильин больше не кричал — он лишь мелко трясся, волоча ноги по персидскому ковру, пока солдаты тащили его сквозь разгромленную анфиладу комнат к парадному выходу.
В бильярдной остались трое.
Вера стояла у раскрытого люка, глядя на темные оклады древних икон, мерцавшие внизу в свете плавильной печи. Папка в ее руках больше не дрожала, но на щеках следовательницы блестели две тонкие слезинки, которые она торопливо смахнула тыльной стороной ладони.
Платонов подошел ближе, осторожно тронул ее за плечо:
— Ты как, Вера Николаевна? Держишься?
Девушка подняла на него глаза — усталые, темные, но бесконечно чистые, без тени сомнений:
— Держусь, Алексей. Теперь держусь. Дядя Коля завтра… завтра он, наверное, вызовет меня к себе. Будет кричать, требовать разорвать постановление, угрожать исключением из партии. Но теперь я знаю, что отвечу ему.
Она посмотрела на золотую табакерку на верстаке внизу, из которой варварски выломали царский бриллиант:
— Мы вернем это людям, Платонов. Все до единого креста, до единой золотой монеты. Пусть знают, за что солдаты под Бреслау умирали. Не за дачи этих упырей.
Крид подошел к окну, распахнул тяжелую створку, впуская в душную, пахнущую гарью комнату морозный утренний ветер Серебряного Бора.
На востоке сквозь верхушки мачтовых сосен занимался холодный, розовый рассвет. Небо над великим городом очищалось от ночной метели, становясь высоким, прозрачным и чистым.
— Ну что, законники, — негромко пробасил майор, доставая из кармана серебряный портсигар и щелкая крышкой. — Дело сделано. Пора на Петровку. Там нас генерал Мальцев с корвалолом ждет. А тебе, Платонов, — Крид выразительно покосился на окровавленный рукав старлея, — прямая дорога к хирургу. И чтоб до понедельника я тебя в отделе не видел. Картину свою дописывай, художник. Город за тобой долгов больше не держит.
Спецхранилище Государственного хранилища ценностей в Настасьинском переулке встретило сыщиков глухим звоном сейфовых бронедверей, толстым слоем войлока на столах и запахом оружейного сургуча.
Здесь не было ни окон, ни дневного света — только тяжелые своды подвалов, укрепленные стальными швеллерами, да мощные лампы под жестяными абажурами, висевшие над длинными деревянными верстаками. На этих столах уже несколько часов подряд шла методичная, придирчивая работа. Трое экспертов Гохрана в длинных серых халатах и белых нитяных перчатках под присмотром двух вооруженных часовых внутренних войск сверяли, взвешивали на аптекарских латунных весах и вносили в пухлые амбарные книги каждый предмет, извлеченный из бетонного ледника в Серебряном Бору и камер Киевского вокзала.
Платонов стоял у стены, опершись здоровым плечом о холодную кирпичную кладку.
Левую руку хирург в милицейской ведомственной поликлинике на Петровке перевязал заново еще на рассвете, проворчав сквозь седые усы полсотни ругательств по поводу «неугомонных оперов, которые рвут шелковые швы быстрее, чем доктора успевают завязать узлы». Теперь плечо было туго стянуто свежим эластичным бинтом, поверх которого сидел чистый форменный китель со свежеподшитым белым подворотничком.
Напротив, склонившись над описью,