МУР 1951 - Сим Симович
Костя Грач остался наверху, у въездного пандуса — караулить телефон прямой связи с управлением и держать на прицеле перепуганного салажонка из караульной роты.
Сутулого наемника с раздробленной лодыжкой Крид спустил в подземелье на одном плече, будто мешок с лежалой крупой, и небрежно сбросил на дубовый табурет у верстака. Бандит глухо взвыл, заваливаясь набок; раненая нога с хрустом коснулась цемента, и он заскреб здоровым сапогом по полу, оставляя черную борозду угольной гари.
— Не вертись, Шатохин, — негромко, ровным будничным голосом произнес Крид, захлопывая тяжелую гермодверь и налегая плечом на стальной штурвал задрайки.
Винты провернулись с гулким металлическим стоном. Подвал оказался наглухо отрезан от мира.
Раненый бандит замер, сжав зубы до белого крошева на губах. В мутных, налитых кровью зрачках сутулого вспыхнул дикий страх:
— Откуда… Откуда фамилию знаешь, гражданин начальник?
— Я про тебя, Сеня, еще с сорок шестого года знаю, — майор медленно стянул овчинный полушубок, аккуратно бросив его на край верстака. — Когда ты из комендатуры в Лигнице двести пар хромовых сапог увел и двух часовых шилом заколол. Тебя тогда военный трибунал к вышаку приговорил, да замначальника тыла Ильин из-под расстрела выдернул и в свою спецкоманду пристроил — грязную работу делать. Забыл, Шатохин?
Сутулый судорожно сглотнул вязкую слюну, вжимая голову в плечи. Пыльная лампочка над головой качнулась от сквозняка, очертив угловатое, покрытое серым потом лицо уголовника.
Платонов привалился здоровым плечом к холодному бетону у входа, не спуская руки с нагана в кармане. В подвале было душно, пахло ржавым железом, сырой известью и тем особым животным смрадом, который исходит от человека, почуявшего неминуемый конец.
Крид подошел к верстаку, достал из кармана потертые командирские часы «Златоуст» в массивном никелированном корпусе, щелкнул крышкой и положил их прямо перед носом Шатохина:
— Видишь стрелку, Сеня? Длинная такая, вороненая. Сейчас без двадцати три. У тебя есть ровно пять минут. Не шесть и не семь. Через пять минут я либо отправлю Платонова за машиной «Скорой помощи», чтоб тебе кость в Первой градской собрали… либо возьму вот эту сапожную лапу и вобью тебе в затылок. И в журнале дежурного запишу: «Скончался при попытке к бегству в Басманном тупике».
Майор не повышал голоса. В его тоне не было ни ментовской злобы, ни чекистской ярости. Это была холодная, монолитная уверенность палача, который просто выполняет скучную инженерную работу.
— Начальник… — засипел Шатохин, и подбородок его затрясся мелкой, жалкой дрожью. — С меня шкуру спустят… Ильин узнает — семью в Горьком под корень вырежет…
— Семью твою Ильин не тронет, потому что к вечеру сам будет сидеть на железной койке во внутреннем изоляторе на Лубянке, — Крид оперся кулаками о верстак, нависая над наемником седой громадой. — Время пошло, Сеня. Четыре минуты сорок секунд. Кто отдавал приказ на ликвидацию Ванина?
Шатохин зажмурился, по серой щеке покатилась крупная капля пота:
— Ильин… Лично Виктор Палыч приказал! Ванин дурак был, жадный… Он часть шведского золота из сейфа Вербицкой себе за пазуху сунул, хотел через Брест на Польшу уйти. Ильин почуял, что капитан сорвется, и велел мне его на Каланчевке или в Подлипках перехватить. Сказал: «Стреляй в лоб без разговоров, ищи ключ с номером сорок».
— А в комнату к Платонову зачем лазили? — тихо, свинцовым голосом спросил из угла Алексей, шагнув вперед.
Бандит вздрогнул от звука его шагов, покосившись на старлея с нескрываемым ужасом:
— Дневник искали… и карту Бреслау! Ванин перед смертью на допросе у Ильина раскололся, что у Платонова второй ключ от силезских хранилищ и опись всех вагонов сорок пятого года. Нам велели хату перевернуть, все забрать, а самого старлея… если появится — глушить насмерть.
— Где золото, сука? — Крид даже не шелохнулся, но голос его зазвенел, как натянутый трос лебедки. — Вся партия. Где переплавляют церковное серебро и куда грузят?
— В Серебряном Бору! — сорвался на визг Шатохин, не выдержав тяжелого, нечеловеческого взгляда майора. — На правительственной даче Ильина, Четвертая линия, дом восемь! Там под бильярдной старый финский ледник переоборудовали в бункер. Там печь муфельная стоит, ювелиры с Сухаревки сидят взаперти, слитки льют без клейм! Сегодня в полночь туда должен прийти санитарный поезд с дипкурьерами из Берлина. Они ящики под видом медикаментов грузить собирались!
— Кто прикрывает эшелоны? — Крид глянул на циферблат. — Осталась одна минута.
— Шестаков! — выдохнул наемник, обмякая на табурете, словно из него выдернули хребет. — Генерал Шестаков из военной прокуратуры! У него на даче своя доля лежит в сейфе, три пуда чистого золота и иконы в окладах! Он лично шифровки в комендатуру слал, чтоб поезда военведа без досмотра шли по зеленой улице! Все сказал, гражданин майор… Все до донышка выложил, Христом богом клянусь!
В подвале повисла тяжелая, гулкая тишина.
Шатохин сидел, уронив голову на грудь, шумно и хрипло хватая ртом сырой воздух. Все нити сошлись. Список из сороковой камеры Киевского вокзала, фронтовые грехи силезских трофеев, кровь вдовы на Малой Бронной и генеральские лампасы прокуратуры — все сплелось в один жирный, грязный клубок, который теперь можно было разрубить одним ударом.
— Молодец, Сеня, — Крид с сухим щелчком захлопнул крышку карманных часов и убрал их в карман брюк. — Жить будешь. В лагере под Воркутой лет двадцать лес попилишь, но шкуру сохранишь.
Майор повернулся спиной к верстаку, расстегнул верхние пуговицы своего темно-синего шерстяного свитера и привычным движением потянул ворот через голову:
— Жарко тут у вас, чертей. Платонов, подай из угла рукомойник с водой, пороховую копоть с рожи смыть надо перед выездом.
Алексей шагнул к пожарному щиту, но на полпути замер, словно наткнулся на невидимую стену.
Дыхание перехватило. Рука в кармане разжалась, выпустив рукоять нагана.
Крид стоял посреди освещенного круга в одной расстегнутой нательной сорочке из плотной серой бязи. Грубая армейская ткань на груди майора была разорвана в трех местах — прямо напротив сердца и под левым ребром, там, куда во время боя в Басманном тупике бил автоматчик с крыши караулки. Края дыр на ткани были густо обуглены пороховыми