МУР 1951 - Сим Симович
И, обнаружив пустую щель, забитую лишь клочьями старой пакли, неизвестные гости сорвали злобу на том единственном, что связывало Платонова с живым, человеческим миром.
Мольберт у окна лежал на полу, раздавленный тяжелыми коваными каблуками. Рейки из сухого бука были переломаны, словно спички, а сам холст…
Алексей медленно опустился на одно колено перед обломками подрамника.
Это был тот самый холст, над которым старлей сидел долгими глухими вечерами после петровских допросов и ночных облав. Недописанный московский закат. Теплый, медвяный свет заходящего солнца над кирпичными шатрами Кремля, сиреневые тени на речной глади у Крымского моста — единственный кусок тишины, в котором его разорванная надвое душа находила покой среди чужого, жестокого века.
Холст был вспорот крест-накрест.
Два глубоких, яростных разреза распороли плотную льняную ткань от угла до угла. Тонкие слои масляной краски осыпались мелкими цветными чешуйками на пыльные половицы, а в самом центре изуродованного полотна темнел четкий отпечаток подошвы с тем самым треугольным следом от сорванного шипа на каблуке.
В коридоре послышался мелкий, испуганный шорох.
— Алешенька… сынок… живой? — из-за расщепленного косяка робко показалось заплаканное лицо тети Паши. Старуха держалась за стену дрожащими руками, ситцевый платок сбился набок, а под левым глазом наливался багровый отек.
Алексей мгновенно спрятал наган в карман куртки, поднялся на ноги и шагнул к соседке, бережно поддержав ее под локоть:
— Тетя Паша… Что с вами? Вас ударили⁈
Старуха всхлипнула, судорожно вцепившись пальцами в его рукав, и по щекам ее покатились крупные, светлые слезы, оставляя дорожки на посеревшей от пыли коже:
— Двое их было, Алеша… Около двух часов пополудни заявились. В шинелях офицерских, серых, без погон, лица шарфами замотаны. Я в коридор с кастрюлей вышла, а они уже твою дверь ломом ковыряют. Я кричать: «Караул, воры, милицию позову!», а верзила сутулый как повернется, да как толкнет меня о сундук… Ломик к горлу приставил, глаза бешеные, мутные, шипит: «Молчи, старая карга, если кишки на кулак намотать не хочешь! Мы из военной комендатуры, твоего жильца под трибунал ведут, а ты за ним в овраг пойдешь!». В комнату вломились, всё вверх дном перевернули, трещало так, будто дом рушится…
— Дядя Миша где? — глухо спросил Платонов, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, холодная ярость.
— Мишу в дворницкой заперли на засов, телефонный провод на первом этаже ножом перерезали, ироды… — старуха оглядела разоренную комнату и всплеснула руками. — Господи боже мой, да за что ж это? Ты ж с войны пришел весь израненный, день и ночь на службе пропадаешь… Картиночку-то твою за что погубили, варвары⁈ Ты ж над ней как над иконой сидел…
— Успокойтесь, тетя Паша, — Алексей говорил негромко, но в голосе его звенел металл такой плотности, что соседка невольно замолчала, испуганно глядя на потемневшее лицо старлея. — Идите к себе. Запритесь на щеколду, поставьте чайник. Мишу я сейчас выпущу, провод починим. Ничего не бойтесь. Они сюда больше не вернутся.
— Алеша, в милицию надо… На Петровку звонить! — зашептала старуха. — Это ж разбой средь бела дня!
— Сам разберусь, — отрезал сыщик. — Идите в комнату.
Проводив соседку до ее дверей и убедившись, что задвижка встала на место, Платонов спустился во двор, сбил навесной засов с дворницкой и помог выбраться перепуганному насмерть дяде Мише. Сунув деду трешку на махорку и строго наказав никому из посторонних двери не открывать, Алексей поднялся обратно в свою разгромленную берлогу.
Он закрыл за собой остатки двери, привалив ее обломком дубового шкафа, чтобы не сквозило, и остался один среди руин.
Ветер из разбитой форточки шевелил пух и солому на полу. В полумраке каморки пахло пороховым дымом минувших боев, старой пылью и поруганным покоем.
Алексей подошел к мольберту, поднял с пола растерзанный холст и бережно положил его на край уцелевшего круглого стола.
Пальцы сыщика коснулись разорванной ткани. В груди не было растерянности или страха перед могущественным синдикатом Главснаба. Там горела чистая, ясная, беспощадная ненависть.
Эти люди украли победу у сотен тысяч павших солдат, набив карманы золотом из разбомбленных силезских подвалов. Они убивали сослуживцев, грабили вдов дипломатов, скупали за бесценок металл на Сухаревке и считали себя хозяевами этой огромной, истекающей кровью страны. А теперь они посмели прийти сюда. В его единственный угол, растоптав коваными сапогами то немногое светлое, что он пытался вырастить на пепелище чужой жизни.
— Зря вы это сделали, граждане тыловики, — тихо прошептал Платонов в тишину разоренной комнаты. — Очень зря.
Сыщик достал из кармана складной нож, аккуратно срезал остатки холста с переломанных буковых реек и разложил полотно на ровной доске стола.
Время до полуночной встречи на товарной станции Подлипки еще оставалось. И потратить его Алексей собирался не на составление жалобных рапортов полковнику Дронову.
Он собирался навести порядок. Восстановить то, что подлежало восстановлению, и приготовить наган к ночному разговору на железнодорожных путях, где капитан Ванин и его хозяева ответят за каждый растоптанный мазок этой картины.
Сыщик не стал сразу браться за веник. Сначала требовалось вернуть комнате хотя бы подобие крепости.
В коридоре нашлась пара сосновых клиньев и тяжелый ржавый топор, оставленный соседями возле поленницы. Алексей вправил расщепленный дверной косяк обратно в паз, намертво заклинил расщепленные бруски в пазах и загнал три длинных четырехгранных кованых гвоздя обухом прямо в глухую кирпичную кладку стены. Старая дубовая створка встала на место туго, со скрежетом, но теперь выбить ее с одного удара не смог бы и матерый таран. Отрезанный телефонный провод на первом этаже подождет до утра — сейчас любой посторонний звонок из главка только спугнул бы тех, кто шел по следу.
В каморке гулял холодный сквозняк. Пришлось собрать с пола растоптанные книги, прижать фанерой выбитую форточку и заново растопить голландку щепками от переломанных реек мольберта. Сухой бук занялся весело, с треском, озарив закопченные изразцы жаркими алыми всполохами. В комнате постепенно запахло живой древесной смолой, вытесняя застоявшийся смрад чужого вторжения.
Когда огонь окреп, Платонов зажег уцелевшую керосиновую лампу, поставил ее в центр круглого стола и придвинул к себе изувеченный холст.
Растерзанное полотно лежало на досках, словно раненый на перевязочном столе. Два глубоких косых разреза от сапожного ножа разошлись широкими краями, нити грубой льняной саржи ощетинились серой бахромой, а