МУР 1951 - Сим Симович

Над толпой плыл тяжелый, непередаваемый дух барахолки: запах прогорклого подсолнечного масла, жареных пирожков с ливером, дешевого табака, керосина и мокрой овчины.

У деревянной будки с надписью «Ремонт примусов и керосинок» крутился сухопарый парень в кепке-ушанке со срезанными завязками. Увидев надвигающуюся массивную фигуру Грача, он на секунду напрягся, рука метнулась под полу драного пальто, но, разглядев пластырь на капитанском носу, парень криво осклабился щербатым ртом:

— Ба, какие люди в нашем шалмане без конвоя! Костя-разведчик! А мы слыхали, тебя на Пресне подрезали под самое подреберье, и ты уже в раю с архангелами в очко режешься.

— Меньше ушами хлопай, Чиж, а то сквозняком последние мозги выдует, — Громов шагнул вплотную, небрежно отодвинув парня за плечо к забору. — Гляди сюда. Мы сегодня по частному вопросу. Ты в наших краях давно ошиваешься, каждый мешок на просвет видишь. Что за гости в городе появились со спецгрузом?

Чиж воровски стрельнул мутными глазками по сторонам, оценивая стоявшего рядом Платонова:

— А этот хмурый с тобой? Не из шестого ли отдела ненароком? Больно взгляд у него колючий, будто протокол в уме пишет.

— Мой напарник, — отрезал Костя. — С фронта вместе топали. Ты мне зубы не заговаривай, Чиж. Кто за последние двое суток крупное рыжье скидывать пытался? Не коронки паяные и не обручалки с барахолки, а штучный товар. Ордена с эмалями, старое серебро, табакерки с каменьями царской работы.

Парень перестал улыбаться. Лицо его вмиг сделалось серым, настороженным, плечи вжались в драповое сукно:

— Костя… Ты в такие дебри не лезь, Христом богом прошу. Я жить хочу. Вчера к вечеру двое терлись у мясных рядов. Не наши, не блатные. Офицеры тыловые, в шинелях справных, но без петлиц. Базарили жестко, с нахрапом. Искали глухой выход на заграницу или на старых ювелиров, кому можно сразу партию сдать без торга. Одному из наших камушек показали — солитер чистой воды, в золотой оправе, размером с лесной орех. Сказали: «Если трепаться начнете — найдем в выгребной яме с перерезанным горлом». Они не воры, Костя. Они с понятий смеются, людей за мусор считают.

У Платонова внутри все подобралось. «Солитер в золотой оправе». Тот самый, что венчал крышку екатерининской табакерки князя Куракина, похищенной ночью на Малой Бронной.

— Куда они пошли? — тихо, свинцовым голосом спросил Алексей, шагнув на полшага вперед.

Чиж вздрогнул от звука этого голоса, безошибочно распознав в нем породу человека, который не пугает попусту:

— К Моисею они пошли, начальник… Куда ж еще с таким добром соваться? Всю Москву обойдешь — никто такой кусок не поднимет, кишка тонка. Только Моисей Абрамович может свести с людьми из комиссионок при наркоматах. Он у себя, в часовой лавке за складами райпромторга сидит. Только… тихо там будьте. У него со вчерашнего дня в проходном дворе двое топчутся. Караулят старика.

Грач сунул парню в ладонь скомканную трешку на папиросы:

— Гуляй, Чиж. И язык за зубами держи, если не хочешь на Колыму вне очереди заехать за укрывательство.

— Да чтоб я сдох на этом месте, Костя! — парень моментально спрятал бумажку в рукав и растворился в галдящей толпе барахолки.

Сыщики двинулись вглубь сухаревских трущоб, петляя между покосившимися деревянными складами и кирпичными сараями бывших купеческих контор.

Здесь шума становилось меньше, зато снег под ногами чернел от сажи и угольного шлака. За глухими двухметровыми заборами с колючей проволокой слышался низкий, хриплый лай цепных кавказцев. В узких проходах между стенами едва могли разойтись два человека.

Платонов шел, держа правую ладонь в кармане куртки на рукояти нагана. Под полой, прижатый к ребрам, лежали завернутый в клеенку дневник прежнего Платонова и немецкая топографическая карта Бреслау. Чувство опасности, обостренное фронтовым опытом обоих его жизней, гудело внутри натянутой струной. Грабители с Малой Бронной не просто искали сбыт — они действовали стремительно, словно торопились закрыть какую-то брешь до того, как захлопнется капкан.

— Вон его нора, — Грач указал подбородком на низкое приземистое строение из потемневшего от времени красного кирпича, притулившееся к брандмауэру старого доходного дома.

Окон на первом этаже не было вовсе — лишь узкие амбразуры с коваными железными ставнями, запертыми на массивные болты. Над тяжелой дубовой дверью, обитой полосовым кровельным железом, висела полустертая жестяная вывеска с нарисованным циферблатом и надписью: «Артель „Точный ход“. Ремонт часов и точной механики. Мастер М. А. Рабинович».

Возле крыльца, привалившись к штабелю мерзлых сосновых плах, стоял рослый детина в армейском ватнике поверх офицерского кителя. Лицо детины скрывал серый шерстяной шарф, намотанный до самых глаз, а руки были глубоко засунуты в карманы, очерчивая тяжелые угловатые контуры стволов.

Увидев подходивших оперов, часовой медленно выпрямился, отлепившись от дерева. Взгляд его колючих, выцветших глаз из-под надвинутой солдатской ушанки вперился прямо в лицо Платонова.

— Закрыто, граждане, — глухо, сквозь шерсть шарфа бросил амбал. — Мастер занят. Приходите на той неделе.

Грач шагнул вперед, распахнув полу полушубка ровно настолько, чтобы блеснула рукоять оружия и край красной книжки с гербом:

— Ты кому дорогу заступаешь, боец? Не видишь — из управления пришли по срочному вызову. Отойди от порога, пока я тебе этот шарф на уши не натянул.

Амбал не шелохнулся. Мышцы на его скулах натянулись, пальцы в карманах судорожно дернулись, но в этот момент из-за железной двери лавки раздался тонкий, дребезжащий звон старинного колокольчика, и створка приоткрылась на цепочку ровно на два дюйма.

— Пропусти их, Федя, — послышался из темной щели сухой, дребезжащий старческий голос, в котором звенела бесконечная, вековая усталость. — Это свои. Такие гости два раза стучать не станут — сразу косяки выносят вместе с петлями. Заходите, господа сыщики. Давно вас жду.

Железная цепочка сухо звякнула о дверную коробку, и тяжелая, обитая жестью створка бесшумно отошла внутрь. Детина на крыльце нехотя посторонился, проводив сыщиков тяжелым, волчьим взглядом, но руки из карманов ватника так и не вынул.

В лавке артели «Точный ход» царил полумрак, густо замешанный на запахе костяного часового масла, сухой древесной стружки, трубочного табака и старого тряпья. Воздух здесь не просто стоял — он вибрировал. Сотни циферблатов на стенах, полках и под стеклянными колпаками мерно отсчитывали московское время: настенные шварцвальдские ходики стучали сухо и деловито, тяжелые напольные часы в дубовом футляре отзывались гулким басовым эхом, а крошечные швейцарские луковицы в витринах частили мелкой, торопливой дробью, будто