Панцирная пехота - Денис Громов

Построили всё управление - человек двести, включая писарей, шофёров и хозяйственную команду, - и начальник управления зачитал приказ Верховного главнокомандующего.

Стояли мы на площади бывшего городка, под мелким дождём, и я разглядывал строй.

Из двухсот человек в этом строю фронтовиков было, я думаю, меньше половины.

Остальные - те, кто всю войну считал, печатал, возил, чинил и снабжал, и без кого ничего бы не работало, и кому теперь было неловко стоять рядом с теми, у кого награды.

После построения Лаптев подошёл ко мне.

- Товарищ младший лейтенант, а можно личный вопрос?

- Можно, Лаптев.

- Вы меня презираете?

Я поглядел на него.

Ему было сорок восемь лет, он был в очках, с чернильными пальцами, и всю войну прослужил при штабах, потому что был белобилетник и его не брали в строй.

- С чего вы взяли?

- Дык я всю войну на машинке, - обронил он. - А вы на Днепре.

Я подумал, что ему ответить.

И ответил правду.

- Лаптев, вы за полтора года отпечатали сорок один документ по нашей части.

- Сорок три, - поправил он.

- Сорок три, - не стал я спорить. - Из них памятку, которая вышла тиражом двенадцать тысяч.

Он молчал.

- А теперь считайте, - произнес я. - Я за войну лично снял штук триста. А ваша памятка висела в двенадцати тысячах сёл.

Лаптев снял очки и стал их протирать.

- Товарищ младший лейтенант, вы это нарочно говорите?

- Нет.

- Точно нарочно, - не поверил он. - Только всё равно спасибо.

***

Одиннадцатого мая пришло письмо от Ткаченко.

Первое за пять месяцев.

«Товарищ младший лейтенант, здравствуйте.

Сообщаю что мы живы. Бригада наша под Прагой.

Сообщаю что война кончилась и я не знаю что теперь делать.

Товарищ младший лейтенант, я четыре года воевал. Мне двадцать три года. Я до войны в МТС работал трактористом. Я обратно в МТС не хочу а больше ничего не умею.

Вы человек учёный. Скажите мне куда идти.

Ткаченко.

Журнал я сохранил. 1847 человек. Куда его девать?»

Я это письмо перечитал раз пять.

И сильнее всего меня зацепила не просьба, а две строчки в середине: «мне двадцать три года, я до войны в МТС работал трактористом».

Двадцать три.

Ему было девятнадцать, когда его призвали. Он четыре года прожил на войне, и других четырёх лет взрослой жизни у него не было вовсе.

Он не умел ничего, кроме трактора и того, чему я его научил на глиняном обрыве.

И таких, как он, по стране возвращалось несколько миллионов.

И понял, что вот на этот вопрос я должен ответить обязательно и что ответ у меня, кажется, есть.

Я сел писать в тот же вечер.

Написал ему про то, что войну он знает лучше меня, а после войны в стране будет одна большая работа: снять то, что осталось в земле.

Написал, что снимать это будут не сапёры, а гражданские, и что их придётся учить.

И написал прямо: ты через это провёл тысячу восемьсот сорок семь человек, и я не знаю никого другого, кто провёл бы столько.

«Журнал не выбрасывай ни в коем случае. Он тебе понадобится. Это не бумажка, это твой послужной список по учебной части, и в сорок шестом году он будет стоить больше, чем моё звание.

Ищи, где будут курсы по разминированию при Осоавиахиме. Их создадут, я это знаю точно.

И приходи туда с журналом».

Ответ пришёл в июле, уже когда управление стало окружным, а курсы наши доживали последний поток.

«Товарищ младший лейтенант.

Сообщаю что я демобилизован 20 июня. Приехал домой в Тамбовскую область.

Сообщаю что районного Осоавиахима у нас нету, есть один человек в райисполкоме и он про разминирование не знает ничего.

Я к нему пришёл с журналом. Он посмотрел и сказал что мне надо в область.

Поеду в область.

У нас в районе за май и июнь подорвалось 14 человек, из них 6 ребятишек. Я это в райисполкоме узнал. Они считают

Ткаченко».

Я прочитал его письмо и понял, что всё, о чём мы с Ярцевым говорили в апреле, уже началось.

Не начнётся через полгода.

Уже.

Четырнадцать человек в одном районе за два месяца, из них шестеро детей, и один демобилизованный сержант с тетрадкой, который приехал и не нашёл, кому её показать.

***

Прежде чем идти к Ярцеву, я два вечера считал.

Считал грубо, по тому, что было под рукой: сводки управления за сорок четвёртый и сорок пятый, донесения по трём армиям и цифры, которые мне присылал Астахов.

Получалось следующее.

По полосе нашего фронта за два года было снято около четырёхсот тысяч единиц. Это цифра Ярцева, и он ей доверял.

Поставлено было, по его же оценке, тысяч шестьсот пятьдесят - семьсот.

Значит, в земле оставалось около двухсот пятидесяти тысяч.

По одному фронту.

Фронтов было больше десятка, и полосы у них были разной длины и разной насыщенности, но даже если брать вдвое меньше на каждый, выходило больше миллиона.

Я сидел над этой цифрой полночи и в итоге приписал внизу листа то, что и понёс потом Ярцеву.

«Считать надо не в единицах. Считать надо в людях.

Если на тысячу оставшихся приходится один подорвавшийся - это тысяча человек по стране.

Если один на сотню - это десять тысяч.

Мы не знаем, какое из двух чисел верное, и не узнаем ещё лет пять».

Гольцман, которому я это показал первым, поглядел на цифры и молчал минуты две.

- Ковалёв, у вас тут ошибка.

- Где именно ошибка?

- Не в арифметике, - снял он очки. - В допущении.

Он взял карандаш.

- Вы считаете, что подрывы распределены равномерно. А они распределены по людям.

- Поясните вашу мысль.

- Мина в лесу лежит тридцать лет и никого не трогает, - ответил он. - А мина на тропке к колодцу срабатывает в первый месяц.

Он вернул мне лист.

- Значит, ваша тысяча подорвавшихся придётся не на всю страну равномерно. Она придётся на те районы, где людям надо ходить.

Я поглядел на него.

- То есть на самые населённые районы.

- На самые обжитые, - поправил он. - Что то же самое.

Он надел очки.

- И это, Ковалёв, к вашей тетради имеет прямое отношение. Вы там пишете «искать там, где ходят люди». Так вот, добавьте: и начинать надо