Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Кожевенное, с мездры, самое мыльное. От Пестерева беру, он земляк мне, шуйский. — Евсей понизил голос и поднял палец. — Пестерев у его сиятельства графа Зарайского в крепостных ходил, а нынче вон какой купец. У нас в Шуе его сиятельство всё держит, и кожевни, и дегтярни. Благодетель!

Цепочка выходила длинная и вся графская, от телячьей шкуры до куска мыла. Сиделки мои, выходит, мыли бы руки на графском сале.

— Сало я пришлю тебе своё, казанское, — сказал я.

— Казанское дороже на гривну с пуда!

— Разницу заплачу.

На обратном пути я зашёл к Шамшеву и заказал ему медный кран к бутыли, такой, чтобы жать его локтем и руками не трогать.

— Локтем? — Порфирий Данилович посмотрел на меня поверх своего угольника. — Этак вы, Михайло Алексеевич, скоро и ногой жать заставите.

— И ногой, — пообещал я. — Года через два.

Николаю Миронычу я в тот же день отписал про казанское сало, и наутро он ответил одной строкой, что обоз будет к среде.

* * *

В субботу на весах у меня в Преображенской слободе всё сошлось. Минька, выгнав цитварным семенем своих глистов-нахлебников, впервые прибавил фунт и ходил довольный, Антип прибавил свои два, а Федот, стоя на помосте, так увлёкся, расчёсывая запястье, что Дятлову пришлось на него прикрикнуть.

— Чешется он, ваше благородие, — доложил унтер, когда мы остались вдвоём. — И не он один. Третью ночь вся светлица скребётся.

Чесались, как оказалось, семеро. Между пальцами у Федота тянулись тонкие серые чёрточки, у Миньки те же чёрточки сидели на запястьях и по поясу, и зудело у обоих сильней всего ночью, в тепле под одеялом, так что сомневаться мне не пришлось.

Чесотка.

— Дурная кровь, — сказал Дятлов. — Пустить бы им по чашке, и сойдёт.

Вместо ответа я достал из сумки иглу и лупу. Ход на Федотовом пальце кончался крохотной белой точкой. Её я подцепил иглой, положил себе на ноготь и протянул Дятлову стекло. Точка, меньше макового зерна, шевелила под стеклом ножками.

Дятлов отшатнулся от моей руки и перекрестился, а Федот, заглянув в лупу через его плечо, присвистнул.

— С ногами! — выдохнул он. — Да у нас в светлице, выходит, постояльцы!

Я знал, что клеща этого больше ста лет назад видел итальянец Бономо и описал, как тот роет ходы под кожей. Учёные мужи Бономо не поверили, и в Петербурге чесотку до сих пор лечили кровопусканием и слабительным, дожидаясь, пока выйдет дурная кровь.

— Мазать будем всех до одного, Дятлов, — сказал я. — И тебя с Лаптевым тоже. Разом, три вечера кряду, от шеи до пят. Пропустим одного, клещ с него перескочит обратно на всех.

Мазь Лемке прислал к обеду, серный цвет с дёгтем на свином сале, в двух горшках, завязанных бычьим пузырём. Евсей прислал пуд своего дегтярного мыла, ещё мягкого, и вонял этот пуд на всю слободу. Бельё и онучи взялась выварить у себя Акулина, солдатка из-за полковой бани, по пятиалтынному с рекрута, а шинели я велел вывесить на мороз на трое суток. Свою простыню и своё полотенце в бане отныне получал у меня каждый.

Банщик, отставной гренадер с одним ухом, топить баню для моих наотрез отказался. По субботам у него парились гренадеры Голенищева, и менять порядок ради каких-то дохляков он не собирался, покуда я не показал ему записку от Сергея, к чьей роте были приписаны мои рекруты.

Раздеваться при рекрутах Дятлов отказался тоже.

— Унтеру перед рекрутами нагишом стоять не положено, ваше благородие, — сказал он, глядя мимо меня.

Мазал я его у Акулины в избе, за занавеской, пока сама Акулина гремела ухватом у печи и делала вид, что ничего не слышит. Бельё она у меня приняла охотно, а про мазь только поджала губы.

— Я б заговорила, — сказала она. — От чесотки слово есть.

— Заговаривай, — разрешил я. — Только мажь.

У бани моих встретил гренадер и крикнул им про чесоточных дохляков. Дятлов только сплюнул ему вслед.

— Через неделю сами за мазью прибегут, — сказал он мне. — Баня-то одна.

Второй горшок мази я до темноты отправил Никитину, моему первому ученику, что вёл теперь гренадер Голенищева по моим листам.

* * *

В воскресенье Лука Осипович привёз Митю в Мариинскую к семи утра и сдал мне его с рук на руки, как уговорились. Аптека по воскресеньям пустовала, и весы я доверил Мите.

Сладкий отстой от Евсея, процеженный Лемке через уголь, пришёл накануне в глиняной корчаге, жёлтый и тягучий, как свежий мёд. Митя отвесил его по золотникам, я влил его в бутыль винного спирта, разведённого на четверть водой, и долго тряс. Получилась прозрачная растирка, чуть маслянистая, которая сперва холодила мне ладонь, а потом высыхала, и кожа после неё оставалась мягкой.

— Михайло Алексеич, а мыло кто выдумал? — спросил Митя, нюхая свою ладонь.

— Кто первый, никто не знает, — ответил я. — В Вавилоне, почти за три тысячи лет до Рождества Христова, на глиняных табличках уже писали, как варить жир с золой. А во Франции сто двадцать лет назад министр Кольбер издал указ, что в марсельский котёл нельзя класть ничего, кроме оливкового масла, и мыловаров, которые клали туда сало, штрафовали.

— А у нас?

— У нас мужики и нынче моются щёлоком из золы, а бабы в деревнях стирают мыльнянкой, травой такой. Мыло для них барская забава. — Я заткнул бутыль пробкой. — Мыло заразу смывает, Митя, а убивает её спирт. Оттого сперва моем, а потом трём.

Мейер, явившийся к девяти на свой воскресный урок, застал Митю над моей бутылью и потребовал повторить всё это по-немецки. Митя взмок, но выговорил, что Seife смывает, а Spiritus убивает.

— Seife wäscht, Spiritus tötet, — повторил Мейер и сдвинул очки на лоб. — Голубчик, это я напишу у себя в отделении над тазом!

* * *

Венчали Глашу с Нефёдом в полдень, в приходской церкви, после обедни. Родители её остались далеко, в бутурлинской деревне, и благословлять невесту выпало нам с Настей. Настя благословила Глашу образом Богородицы и караваем, который держал я. Глаша в вишнёвом драдедаме поклонилась ей в ноги, а Устинья ревела в людской так, что Мартын носил ей воду ковшом.

Мать Нефёда, Пелагея Саввишна, вдова-мещанка с Коломны, приняла невестку при мне, поджав губы. Барская девка, хоть и вольная, в её глазах так и оставалась барской девкой, и сундук с приданым она велела сестре пересчитать при всех, до последнего полотенца. Вишнёвый драдедам она тоже не одобрила и сказала, что в её молодости под венец шли