Крот Курской дуги - Денис Громов

— Миша, читай.

Он раскрыл тетрадь.

— Двадцать первое июня. Четыре ряда по сто. Шаг между рядами восемь, между штуками полтора. Начало от расщеплённой ветлы. Конец — сто шестьдесят два шага, у канавы, — он поднял голову. — И одна отдельно: в третьем ряду на сорок седьмой, правее на два шага, обходили камень.

Прокудин присвистнул.

— Ты гляди-ка.

Мы сняли это поле за пять часов.

Четыреста штук, шестеро людей, пять часов, ни одного подрыва.

А соседнее — то, что ставил третий взвод в мае, без всякой записи — снимали два дня.

Двое суток, восемнадцать человек, и один трёхсотый: молодому оторвало три пальца на левой руке.

Гурьев после этого пришёл к нам вечером, сел на ящик и долго молчал.

— Ковалёв.

— Ну?

— А вот скажи, — он поскрёб щетину. — Ежели б мы в мае писали, как ты велишь, — сколько б мы нынче времени сберегли?

— Не знаю, Иваныч. Много.

— А людей?

Я не ответил.

— Вот и я про то, — Гурьев тяжело вздохнул и поднялся. — Слышь, а тетрадка у твоего очкарика ещё есть? Чистая?

— Есть одна.

— Отдай мне.

* * *

Крутов пришёл сам.

Пришёл в ночь на пятнадцатое, когда весь батальон уже стоял на ушах, потому что стало известно — наступаем. Не обороняемся, а наступаем, и не через месяц, а сейчас, и сапёрам с утра работать впереди танков.

Он нашёл меня у полуторки, где мы грузили инструмент.

— Ковалёв. Отойдём.

Мы отошли за машину, к самому борту, где нас не было видно от землянок.

Ночь была тёплая и очень шумная — впервые за неделю фронт шумел так, как ему положено: где-то били, где-то тянули по дороге технику, где-то орал ездовой на лошадь.

Наступление пахло иначе, чем оборона. Бензином и пылью.

— Бумага при вас?

Я не удивился.

Я к тому времени уже перестал удивляться тому, что Крутов знает всё.

— При мне.

— Давайте.

Я вытащил из-за пазухи свёрток — девять страниц, сложенных вдвое, обёрнутых в кусок клеёнки.

Крутов взял, не разворачивая.

— Зотов не подписал, я так понимаю.

— Не подписал. И объяснил почему, обстоятельно.

— И как вам объяснение?

Я подумал.

— Честное, — ответил я.

Крутов усмехнулся.

— Честное, — согласился он. — Он вообще неплохой мужик, Зотов. Просто у него полтора года в этой должности, и он за это время выучил ровно одно: наверх плохое не носят.

Он взвесил свёрток на ладони.

— Я отнесу.

Я не сразу понял.

— Куда?

— По своей линии, — обронил Крутов. — У меня линия другая. У меня наверх плохое носить — обязанность.

Он сунул свёрток во внутренний карман и застегнул его.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— А вы её читали до того, как я вам отдал?

Крутов помолчал ровно секунду дольше, чем следовало.

— Читал, — признал он. — Вторую копию, ту, что Прохоров переписывал.

— Он вам сам отдал?

— Он мне её не отдавал, — особист поглядел на меня. — Он её переписывал в третий раз, потому что в первых двух нашёл помарки. А черновики, Ковалёв, никто не жжёт. Их бросают.

— Ясно.

— Вы не обижайтесь на мальчишку. Он и не знал.

— Я не обижаюсь.

— И правильно, — Крутов поправил ремень. — Вы вот лучше на будущее запомните: ежели у вас есть бумага, которую вы не хотите показывать, — то она уже показана. Всегда. Бумага, Ковалёв, живёт своей жизнью, и она вам не подчиняется.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— А вам за это не будет?

Крутов поглядел на меня.

— Будет, — отозвался он спокойно. — Вопрос в том, что именно. Ежели бумага дельная — будет хорошее. Ежели нет — будет очень плохое, потому что я лезу не в свою епархию, а у нас за это не любят.

— Так зачем?

Он застегнул карман, поправил ремень и ответил не сразу.

— Ковалёв, я вам скажу одну вещь, а вы её никому не повторяйте.

— Слушаю.

— Я эту бумагу прочитал. Всю, вместе с восьмой и девятой страницей.

Он помолчал.

— У меня за июнь-июль по батальону тридцать девять донесений о безвозвратных. Тридцать девять фамилий. Я их сам писал, от руки, у меня машинки нет.

Он поглядел куда-то мимо меня, в темноту.

— Из тридцати девяти, — продолжал он. — По донесениям выходит, что от огня противника — одиннадцать. Остальные двадцать восемь — «при производстве работ».

Он перевёл взгляд на меня.

— Двадцать восемь, Ковалёв. Вы эту цифру два дня считали и вывели её на бумагу. А она у меня в сейфе лежала с первого числа, и я на неё каждый день глядел, и мне в голову не пришло, что из неё можно что-нибудь сделать.

Он поправил фуражку.

— Вот поэтому и отнесу. Из корысти. Чтоб больше от руки не переписывать.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— А ежели её всё-таки положат в дело? Как объяснение по факту потерь, как Зотов говорит?

Крутов застегнул шинель.

— Положат, — согласился он. — Скорее всего, положат. Я вам, Ковалёв, шансов много не дам.

— Тогда зачем нести?

— А затем, что бумага в деле — это не то же, что бумага в кармане, — он поглядел на меня. — Бумага в кармане мертвая. А бумага в деле лежит и ждёт.

— Чего ждёт?

— Человека, — обронил особист. — Который её найдёт и которому она понадобится. Может, через месяц. Может, через год.

Он поправил фуражку.

— У меня в сейфе, Ковалёв, за два года набралось таких бумаг штук сорок. И из них две выстрелили. Одна через полгода, вторая через год с лишним.

— А остальные тридцать восемь?

— А остальные лежат.

Он повернулся уходить.

И, уже отойдя шагов на пять, остановился.

— Ковалёв.

— Я.

Он стоял ко мне вполоборота, и лица я в темноте не видел.

— Я в июне запрос послал. В Елец. В горвоенкомат и в райотдел.

У меня в груди стало очень тихо.

— Обычная проверка, — обронил Крутов. — Я их на всех новых посылаю, это не про вас лично.

— Понимаю.

— Ответ пришёл вчера утром. С той же почтой, что и ваше письмо в Курскую область.

— Ответ пришёл вчера утром, — повторил Крутов. — С той же почтой, что и ваше письмо в Курскую область.

Он повернулся ко мне и сделал два шага обратно.

Я стоял и не двигался.

Странно, но страшно мне не было.

Я потом много раз это вспоминал и не мог объяснить. Наверное, потому, что я к тому моменту уже пятый день жил с восемью сантиметрами вместо четырёх, и на этом фоне всё остальное было не так важно.

— Слушаю.

Крутов достал из планшета