Для тебя бессмертный III - Сим Симович
Ремешки доспеха торопливо расстегнуты оруженосцем. Ледяное железо с глухим звоном рухнуло на брошенный прямо на землю ковер. Влажная исподняя рубаха с треском порвалась по швам и улетела в угол.
Кожа на скулах, лопнувшая днем от мороза, стремительно затягивалась. Края раны срастались, оставляя мерзкий зуд. Старый одноглазый бог Севера знал толк в изощренных шутках. Тело не может умереть, но исправно чувствует каждый укус холода и каждую переломанную кость.
Горячая вода в сколоченной из дубовых досок бадье. Пахнет полынью. Погружение. Плоть мгновенно покраснела, отвечая вспышками боли. Сведенные многочасовой скачкой мышцы начали медленно расслабляться. Тяжелый выход из купели. Грубое льняное полотенце стерло грязь и усталость. Растер кожу до красноты, разгоняя застоявшуюся, стылую кровь.
На складном столе ждал ужин. Почерневший кусок волокнистого вяленого мяса. Головка смердящего овечьего сыра с пушистой плесенью. Горсть каменных галет.
Челюсти с первобытной силой сомкнулись на жесткой плоти. Крупная соль заскрипела на зубах. Волокна упрямо сопротивлялись. Механическое набивание сводящего спазмами желудка. Пища — просто топливо для следующего броска. Жадный глоток из серебряного кубка. Густое, терпкое вино прокатилось по горлу огненным шаром. Алкоголь ударил по мозгам, притупляя мышечную усталость.
Шаг к отдельному столу, освещенному десятком толстых свечей.
Гладкий кусок девственно чистого пергамента. Гусиное перо. Массивная бронзовая чернильница.
Память услужливо выкинула на поверхность старые трактаты. Болонские свитки, безжалостно брошенные в костер. Гален. Архимед. Строительство римских акведуков и анатомические атласы.
Слишком много словесного дерьма наслоилось на эти знания за века. Пространные рассуждения выживших из ума монахов о душе. О небесных хрустальных сферах. О божественном промысле. Бред слепых котят, пытающихся наощупь описать солнце.
Перо с тихим хрустом пробило ледяную корку в чернильнице. Острие с царапающим звуком коснулось бумаги.
Необходимо восстановить утраченное. Опираясь на тысячелетнюю память. Как скальпелем хирурга, отсечь от текстов плесень религиозных иллюзий. Оставить лишь кристально чистую физику разрушения и созидания.
Анатомия. Механика. Баланс.
Костяные рычаги. Натяжение сухожилий. Давление жидкостей. Точные цифры углов атаки и сопротивления материалов на излом. Человек — лишь сложный, кровяной механизм. Набор изнашивающихся шестеренок. Его невероятно легко сломать одним удачным арбалетным болтом. И можно эффективно починить, если точно знать, как сшивать порванные ткани. Никакой магии. Никакой бессмертной души. Только рычаги, формулы и мясо.
Черные строки ложились на белый лист плотными, идеальными шеренгами.
Завтра морозное солнце осветит проломленные стены Неаполя. Завтра щедро прольется кровь. Тяжелые тараны разобьют остатки городских ворот в щепки. Завизжат патриции, зазвенят клинки на узких улицах. Начнется привычная, грязная мясницкая работа. Очередная империя захлебнется в собственной блевотине и похоти.
А сегодня ночью рождались новые законы. Без церковной мишуры и утешительных сказок. Чернила пахли сажей, железом и старой кровью. Смерть и холодный расчет обретали материальную форму. Колесо истории проворачивалось, перемалывая кости, и останавливать его никто не собирался.
Глава 15
Рассвет выдавило из-за свинцовых туч, словно мутный гной из вскрытого нарыва.
Тусклый, болезненно-желтый свет мазнул по изуродованным стенам Неаполя. Вчерашняя артиллерийская бомбардировка оставила в кампанском туфе зияющие, густо закопченные порохом проломы. Древний, гордый город сейчас напоминал череп сифилитика — с провалившимся носом ворот и гнилыми, обломанными зубами дозорных башен.
Мороз никуда не исчез. Ледяной, пробирающий до костей ветер с неспокойного Тирренского моря безжалостно гнал по вытоптанному, залитому замерзшей кровью полю колючую снежную пыль.
Втянул широкими ноздрями стылый, режущий легкие воздух.
Окрестности густо пахли сгоревшим черным порохом, неконтролируемым человеческим страхом и близкой, неотвратимой резней. Знакомый до тошноты букет. Вкус радостного предвкушения осел на языке железистой, чуть кисловатой оскоминой. Дурной спектакль южной спеси подходил к своему логичному, кровавому финалу.
Сигнал к генеральной атаке не требовал красивых, возвышенных рыцарских речей о чести и славе. Только короткий, лающий, похожий на кашель рев промерзшего медного рожка.
Железная саранча немедленно пришла в движение.
Без диких боевых кличей. Без трусливых молитв плачущей Мадонне. Только мерный, неотвратимый, сводящий с ума хруст тысяч кованых армейских сапог по промерзшей, твердой как гранит земле. Идеально настроенный механизм смерти начал свою будничную работу.
Тяжелые дубовые тараны, щедро окованные толстым чугуном, с разбегу ударили в изувеченные чугунными ядрами остатки главных городских ворот. Раз. Другой. Третий, с оттяжкой.
Толстое дерево, стоявшее веками и помнящее еще византийцев, жалобно, по-бабьи завизжало. Брызнуло во все стороны щепой размером с человеческую руку. Кованые, покрытые ржавчиной петли с протяжным стоном вырвало из раскрошенной каменной кладки. Створки рухнули внутрь, поднимая облако пыли.
Путь открыт.
Бронированный авангард бурлящим потоком хлынул в узкую, зловонную горловину городских улиц. Бескрайний лес длинных ясеневых пик синхронно опустился в горизонтальное положение, превратив строй в ощетинившегося стального ежа.
Навстречу, из узких кривых переулков, с отчаянным воплем вывалилось городское ополчение. Жалкое, вызывающее лишь презрительную ухмылку зрелище. Пузатые ремесленники в толстых кожаных фартуках, вооруженные ржавыми дедовскими фальшионами и кухонными ножами. Ополоумевшие от животного ужаса остатки стражи в помятых, давно не чищенных шлемах. Решили поиграть в героев на пороге собственного дома.
Первая шеренга тяжелых пикинеров просто, без затей вдавила эту орущую толпу в каменные стены домов.
Никакого изящного фехтования. Никаких красивых, разученных в школах выпадов. Тупое, методичное, промышленное перемалывание мягкого мяса. Заточенные железные наконечники с мерзким, влажным хрустом пробивали незащищенные грудины. Рвали полные кишки. Дробили ключицы и тазовые кости. Ополчение лопнуло, как гнилая тыква под сапогом.
Неаполь мгновенно захлебнулся собственным пронзительным визгом и забулькал пробитыми легкими.
Шагнул через растоптанный, скользкий от свежей крови порог рухнувших ворот.
Толстая подошва сапога с мерзким чавканьем опустилась на чье-то разрубленное, неузнаваемое лицо. Тонкие кости черепа влажно, с хрустом промялись под тяжестью стальных накладок, брызнув сукровицей. Обычный городской ковер во время штурма.
Узкие улицы тонули в абсолютном, контролируемом хаосе. Алебардщики деловито, без лишней суеты выламывали тяжелые дубовые двери богатых патрицианских палаццо. Вытаскивали за длинные волосы визжащих, упирающихся служанок. С грохотом выбрасывали из высоких окон расписные сундуки с барахлом и хрупкую, бесполезную венецианскую мебель.
Главная, вымощенная белым камнем площадь перед