Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Вы просите меня взять назад слово, которое мой сын уже готов сказать государю, — проговорила графиня. — Ради мальчика, которого я вижу впервые.

— Поглядите на него сами, графиня. Я подожду.

Поглядела она так, как, должно быть, глядела когда-то на великих княжон, входивших к ней в классную комнату. Митя побледнел, но глаз не опустил. Смотрел он, однако, мимо её лица, на чёрный лиф платья, и что он там увидел, я понял за миг до того, как мальчик открыл рот.

— Мел у вас, графиня, — сказал Митя. — От изжоги носите?

У меня похолодела спина. Графиня застыла, и брови у неё медленно поползли вверх.

— Кто ему сказал?

— Никто, — ответил я. — Спросите его сами.

— Пыль у вас белая, вот тут. — Митя показал на себе, повыше пояса. — И вы рукой под грудью держитесь, когда сердитесь. Так от изжоги держатся, а изжогу мелом гасят, это у нас и кухарка знает.

Графиня долго смотрела на него, потом на меня. Наконец достала из ридикюля эмалевую коробочку, повертела её в пальцах и убрала обратно.

— Ваш учитель сказал мне то же самое, той ночью, у Сашиной постели, — проговорила она. — Почти этими словами.

Помолчав, она спросила у Мити по-французски, отчётливо, по одному слову, отчего ему хочется в лекари. Митя начал отвечать по-французски и на втором слове сбился на русский, так что мне стало за него жарко.

— Оттого, что Николенька с липы упал, а я его туда подбил. Михайло Алексеич ему руку вправил, а я стоял рядом и ничего не умел. Не хочу я больше стоять рядом и не уметь.

Графиня повернулась ко мне.

— Что вы предлагаете?

— Дерпт, графиня. До шестнадцати лет мальчик живёт дома, при учителе, учит латынь и немецкий, а по воскресеньям ходит ко мне в больницу. В шестнадцать едет на медицинский факультет, под вашим покровительством.

— Медико-хирургическая академия у нас под боком, на Выборгской стороне. Чем она вам нехороша?

— Учат там хорошо, графиня. Только идут туда на казённый кошт поповичи да солдатские дети, и барону сына туда не отдать, родня засмеёт. В Дерпте учатся сыновья остзейских баронов, и лекаря со степенью оттуда цирюльником не назовёт никто. А меня там помнят, я был в Дерпте в шестом году.

— Помнят, — кивнула она. — Я слышала, как вы приучили их мыть руки известью. Попечитель Дерптского университета, господин Клингер, живёт здесь, при Кадетском корпусе, и мне он не откажет. — Она помолчала, глядя на узорницу. — Пажей у государя довольно, господин Салтыков. Лекарей с такой головой нет. Барону я напишу сама, нынче же.

В эту минуту в дверь заглянул граф, дожидавшийся, видно, в соседней комнате. Мать сказала ему по-немецки несколько слов, и я разобрал из них только «Дерпт» и «мальчик». Христофор Андреевич выслушал её и поклонился, и складка у него меж бровей разгладилась. Милость его осталась при нём, её лишь переменила матушка. С матушкой у Ливенов не спорил даже генерал-адъютант государя.

— Матушка решила, — сказал он мне. — Значит, так тому и быть.

Прощаясь, графиня задержала мою руку в сухой своей ладони.

— Теперь вы мне должны, господин Салтыков. Я люблю, когда мне должны умные люди. — Она кивнула на узорницу. — А это я заберу. Седьмого числа великой княжне Анне Павловне исполнится тринадцать. И тут вы мне как раз пригодитесь.

* * *

До седьмого числа графиня не утерпела и в субботу же повезла узорницу во дворец. К вечеру, как мне потом рассказали, о трубке Ливенов толковали на всех святочных вечерах, а с понедельника у ворот нашего двора за Рогаткой с утра до ночи стояли сани с гербами.

Шамшев посадил за узорницы всех мастеров, кто умел держать резец, и ходил меж верстаков, проверяя всякий угол своим угольником. Штосс поднял цену с пяти рублей до восьми и всё равно не поспевал записывать заказы.

К среде он объявил мне, что одних святочных денег от узорниц нашей школе хватит до Пасхи. Ртищев, припадая на хромую ногу, гонял от ворот лакеев, которые совали ему записки и двугривенные, и божился мне, что за всю службу не видал такой осады.

В тот же понедельник в Гостином уже продавали бумажные узорницы по полтине, с жестью вместо зеркал. Шамшев, узнав об этом, побагровел и полез было за шапкой, и я его удержал.

Привилегию пусть подаёт, а на всякой медной трубке я велел выбить наше клеймо, как на слуховых, и пустить по Гостиному слух, что настоящая узорница бывает только с клеймом. Прошение своё Порфирий Данилович переписывал набело уже в третий раз.

Накануне Новолетия к нам на двор пожаловала сама Анна Гавриловна Хотяинцева, в бархатном салопе на куницах. Фрейлина, хозяйка книжки ставок на моих рекрутов, она привыкла всюду быть первой и платить вперёд. На крыльцо конторы она поднялась, задыхаясь, и я усадил её у печки и сосчитал ей пульс, прежде чем дать говорить. Сердце у неё частило, но ровно, и через минуту она отняла у меня руку.

— Двенадцать штук, сударь, — сказала она. — На Святках у меня бывают двенадцать дам, и каждая получит по трубке. Плачу нынче же.

— Дюжина ваша первая, Анна Гавриловна, — ответил я. — Только платить за неё вы станете не деньгами.

Хотяинцева подняла лорнет.

— Чем же?

— Комнатой при Мариинской. Для детей, на шесть коек, где мать может сидеть при ребёнке днём и ночью. И словечком государыне Марии Фёдоровне, чтобы позволила.

Госпитализмом это назовут только в двадцатом веке, но видел я его и здесь, в своих палатах. Малыш, оставленный на казённой койке один, чахнет от тоски быстрее, чем от своей хвори, и выхаживать его потом вдвое дольше. В Мариинской матерей к больным детям не пускали вовсе, и детей у нас клали в общие палаты, ко взрослым.

Хотяинцева подумала, постукивая лорнетом по ладони.

— Матерей, говорите? — Она усмехнулась. — Торгуетесь вы, сударь, как купец на Апраксином. Хорошо. Государыне я скажу на той неделе, а комнату обставлю на свои деньги. Мне так проще, чем уговаривать Опекунский совет.

— Только первую узорницу в Петербурге я вам отдать уже не смогу, — прибавил я. — Она у Стеши, Елизаровой дочки, что обварилась на прошлой неделе.

Фрейлина фыркнула, потом рассмеялась и хлопнула меня по рукаву.

— У дочки вашего ученика? Ну и правильно. Пусть при дворе думают, что первая у них.

* * *

Письмо графини