Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

— Да. Это другое.

Помолчали. Коляска шла по Каменноостровскому.

— Сосо.

— Слушаю.

— Государь хочет Вас видеть. В следующий раз Вы пойдёте со мной в кабинет.

Сосо долго молчал.

— Понял, — сказал он наконец. Больше ничего. Только «понял».

Я не стал добавлять. Добавлять было нечего.

Вечером Северцов зашёл в кабинет. Я ему рассказал то же, что Сосо. Он слушал стоя у камина, по своей привычке.

Когда я закончил, он сказал:

— Манифест до осени. Три пункта — раньше. Это хорошо.

— Да.

— Кони — хорошая фигура. Он согласится. Он ждал чего-то подобного всю карьеру.

— Я думаю так же.

— По Сосо, — добавил Северцов. — Это государь сам?

— Сам. Я не просил.

Северцов кивнул. Ни одобрения, ни сомнения в лице. Только внутренняя пометка, какую он делал всегда, когда информация была значимая.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду.

— Иди.

Он ушёл.

Артемий принёс самовар. Налил мне стакан. Поставил блюдце с сушками — по обыкновению, без спросу.

Я сидел у стола. В голове шла тихая, привычная работа: следующий шаг. Детальный план присутствия — к следующей неделе. Кони — передать государю через Граббе просьбу о разговоре. Сосо — подготовить к аудиенции, ничего сложного, но объяснить контекст. Манифест — ждать до осени. Это пять месяцев. Хватит.

Я открыл тетрадь.

Написал:

«Двадцать седьмое марта двенадцатого года. Государь принял. Три пункта — да. Манифест — до осени. Кони — к нему сам. Сосо — увидеть. Это сегодня случилось».

Закрыл тетрадь.

За окном был вечерний Петербург. На улице стемнело. Первые фонари.

Я подумал, что у меня сегодня получилось главное. Не всё. Не манифест. Но главное. Государь принял папку не как донос на родственников. Принял как государственный документ, по которому надо работать.

Это и было то, для чего я девять лет её собирал.

Я закрыл глаза. Посидел у стола тихо.

За дверью кабинета слышались обычные вечерние звуки дома. Артемий где-то внизу двигал посудой. В соседней комнате Сосо что-то писал — я слышал лёгкий скрип пера по бумаге.

Я встал. Подошёл к окну. Смотрел на улицу.

Сделано. По уставу.

Кони я увидел шестого апреля.

Государь свою часть уговора выполнил быстрее, чем я ожидал. Он переговорил с Кони сам — пригласил его в Александровский дворец третьего апреля, под предлогом, к которому в Петербурге не придрались бы: Анатолий Фёдорович Кони был сенатором, почётным академиком, человеком, какого государь мог принять по любому учёному или судебному поводу без всяких толков. О чём они говорили вдвоём, я узнал от Кони сам, потому что государь после этой встречи передал мне через Граббе короткую записку: «Николай Иванович. Я говорил с А. Ф. Он согласен в принципе. Подробности он хочет обсудить с Вами лично. Я ему сказал, что Вы к нему обратитесь. Николай».

Я к Кони обратился через Северцова, который был с ним знаком по петербургским учёным кругам. Кони назначил встречу у себя на квартире на Надеждинской, шестого апреля, к семи вечера.

Я приехал один, без Сосо. Это была встреча, на которой третий человек был не нужен.

Кони меня принял в кабинете, заставленном книгами от пола до потолка. Он был сухой, прямой старик, с внимательными глазами и быстрой речью. Ему было шестьдесят восемь лет, но голова у него работала, как у человека вдвое моложе. Я это понял в первые пять минут разговора.

— Николай Иванович, — сказал он, усадив меня в кресло и сев напротив. — Государь мне рассказал в общих чертах. Я Вам скажу сразу, чтобы у нас не было между нами недоговорённостей: я согласился в принципе, но я согласился под одним условием. Я хочу его Вам сказать в лицо, прежде чем мы пойдём дальше.

— Слушаю, Анатолий Фёдорович.

— Я в своей жизни видел много судов, в которых под видом правосудия сводили счёты. Я в этих судах иногда участвовал и об этом жалею. Я больше в таком участвовать не буду. Если то, что Вы затеваете, — это политическая расправа над неугодными великими князьями, в которой приговор написан заранее, а суд нужен для декорации, — я Вам сразу скажу «нет», и мы расстанемся друзьями. Если же это настоящее разбирательство, в котором обвиняемый может защищаться, в котором факты проверяются, в котором приговор может быть и оправдательным, — тогда я Ваш. Что из двух?

Я посмотрел на него прямо.

— Анатолий Фёдорович. Второе. Настоящее разбирательство. И я Вам докажу это одним обстоятельством, которое для Вас, я думаю, будет решающим.

— Каким?

— У меня в материалах есть один великий князь, который проходит как сотрудничающий со следствием. Александр Михайлович. Я предлагаю по нему не обвинение, а смягчение, потому что он по своей корабельной части деньги не брал и о делах кузенов знал мало. Если бы это была расправа, я бы его не отделял. Расправа гребёт всех. Разбирательство — разделяет.

Кони долго смотрел на меня.

— Это разумный довод, — сказал он наконец. — Хорошо. Дальше.

Мы говорили три часа.

Кони задавал вопросы, какие задаёт человек, который сорок лет провёл в суде. Он спрашивал об источниках, о том, как они получены, о том, какие из них могут быть оспорены защитой и на каком основании. По цюрихским выпискам он сразу сказал: «Это получено незаконно по швейцарским правилам. В присутствии это нельзя предъявить как добытое законным путём. Но я найду форму: мы запросим официальное подтверждение через Министерство финансов, по дипломатической линии, и используем уже официальный ответ, а не Вашу выписку. Выписка останется у Вас в столе, в дело пойдёт официальный документ». Я этого хода не предвидел, и я его отметил себе как пример того, чем юрист отличается от военного.

К концу разговора Кони сказал:

— Николай Иванович. Я согласен быть председателем. Состав я хочу определять сам, с Вашими предложениями, но с правом отвести любого, кто мне покажется управляемым. Я хочу, чтобы в присутствии было два человека из Думы, два из Сената, один от Синода и один военный юрист. Семь человек со мной. Нечётное число для голосования.

— Принимаю всё.

— И ещё одно. — Кони посмотрел на меня. — Я хочу одного человека для сверки фактологии. Кого-то, кто знает Ваше дело наизусть, кто будет рядом со мной всё время, к