Панцирная пехота - Денис Громов

Она ушла двадцать четвёртого декабря и вернулась через девять дней - не ответом, а вызовом.

А между справкой и вызовом было ещё одно.

Двадцать девятого декабря нас с Верещаком послали на хутор у моста через Ясенку - три двора, из которых уцелел один, и в нём никто не жил.

Мост немцы взорвали при отходе, и наши сапёры навели рядом низководный, и по этому мосту третью неделю шло всё, что шло на запад.

А нас послали проверить хутор.

Не потому, что там кто-то был, а потому, что мост охраняли из этого дома: в единственной уцелевшей хате поставили пост, четверых, и они там жили.

Жили девятнадцать суток.

Мы пришли, представились начальнику поста - сержанту лет двадцати пяти, - и он на нас поглядел с тем самым выражением, какое я к тому времени научился узнавать безошибочно.

- Сапёры? - оглядел он нас без интереса. - Тут проверено.

- А кем проверено? - уточнил я.

- Нами и проверено, - он пожал плечами. - Мы, когда заселялись, всё обошли. Ничего нету.

- А подпол?

- Дык и подпол.

Я поглядел на Верещака.

Верещак поглядел на печь.

- Товарищ сержант, - окликнул он. - А топите чим?

- Дровами, чем ещё.

- Дрова де берэте?

Сержант ткнул пальцем в угол, где лежала аккуратная поленница.

- Тут были. От хозяев осталось, полсарая.

Верещак подошёл к поленнице и стал глядеть.

Долго - минуты три, не касаясь.

- Товарищ старший сержант, - окликнул он наконец. - Пидийдить.

Я подошёл.

- Дывиться, як складено.

Я поглядел.

Поленница была сложена аккуратно, ряд к ряду, и это было нормально: дрова все складывают аккуратно.

Ненормально было другое.

Она была сложена в два штабеля, и между штабелями оставался зазор шириной в ладонь.

- Ну и что тут такого? - не понял сержант, подойдя.

- А то, что так не кладут, - обронил я. - Дрова кладут плотно, чтоб больше влезло.

- Дык может, хозяин так клал.

- Может, и хозяин, - не стал спорить я.

Мы разбирали эту поленницу два часа.

По полену. Сверху, снимая ряд за рядом, и на восемнадцатом ряду в зазоре открылось то, что мы искали.

Заряд стоял на земляном полу, между двумя штабелями, и над ним оставался просвет в ладонь - ровно столько, чтоб человек, разбирая дрова сверху, не увидел его, покамест не дойдёт до низа.

А до низа они не дошли.

Они девятнадцать суток брали дрова сверху и оставалось им дней на пять.

Сержант, когда мы вытащили, сел прямо на пол.

- Пять дней, - покачал он головой.

- Около того, - подтвердил я.

Он поглядел на нас снизу вверх.

- Мы ж тут спим. Мы вчетвером тут спим, вон там, на полу.

- Знаю, что спите, - кивнул я.

- Дык это ж... - он замолчал. - Дык мы ж проверяли.

- Вы обошли, - не стал я щадить сержанта. - А проверять - это другое.

Он сидел на полу и молчал, и я его не трогал.

Потом он поднял голову.

- Товарищ старший сержант, а вы научите?

- Чему именно научить? - уточнил я.

- Как проверять, - он показал на поленницу. - У нас же тут посты по всей дороге. Через каждые три версты пост, и все в избах живут.

Верещак поглядел на меня.

Я на него.

Мы просидели на этом хуторе до темноты.

Я показывал четверым бойцам охраны то, чему сам научился за полгода: как глядеть вдоль пола, как читать нетронутую пыль, как отличать осевшую землю от насыпанной, почему нельзя тянуть то, что лежит удобно.

Показывал часа четыре.

И к вечеру понял, что делаю не своё дело и что делать его надо именно так.

Потому что сапёров на всю дорогу с постами через каждые три версты не хватит никогда.

***

Меня вызвали в штаб инженерных войск армии.

Поехал я один, на попутной полуторке, третьего января сорок четвёртого года, и по дороге впервые за полгода увидел тыл.

Настоящий тыл: станцию, где чинили пути; эшелоны с лесом; регулировщицу в белом полушубке на перекрёстке; полевую хлебопекарню, от которой на километр пахло хлебом.

И госпиталь.

Госпиталь стоял в бывшей школе, и у крыльца, на морозе, курили и сидели на брёвнах человек двадцать выздоравливающих в халатах поверх белья.

Полуторка встала у переезда, и я минут десять глядел на этих людей.

Потому что где-то в таком же госпитале, в Ельце, лежал Панкратов.

Я ему написал в декабре, сразу после письма Гурьева, - на адрес полевой почты батальона, попросив передать.

Ответа не было.

***

В штабе меня принял тот самый подполковник Астахов.

Он не удивился и не обрадовался - просто кивнул на табурет и сразу разложил на столе нашу справку.

- Ковалёв, садитесь. Читал.

- Так точно.

- Одиннадцать страниц, - он постучал по ним пальцем. - Из них девять дельные и понятные. А две последние я вам сейчас верну, и вы их перепишете.

Я насторожился.

- Что там не так, товарищ подполковник?

- Всё так, - обронил он. - Кроме одного: вы там пишете про человека.

Он нашёл нужное место и прочитал вслух:

- «Совокупность признаков позволяет предположить, что на данном направлении действует одно лицо или узкая группа лиц, применяющая устойчивую методику».

Он поднял глаза.

- Это правда?

- Я думаю, правда.

- Я тоже думаю, что правда, - не стал спорить Астахов. - А теперь скажите мне: что с этим делать командиру сапёрной роты, который вашу справку прочтёт?

Я подумал.

- Искать по признакам.

- По каким именно?

- По тем, что перечислены. Тройки. Третья наоборот. Разбитая ступенька. Целая деревня, из которой не жгли.

- Вот и пишите это, - Астахов придвинул мне листы. - А про лицо и про узкую группу лиц не пишите.

- Почему нельзя, товарищ подполковник?

Он откинулся на стуле.

- По двум причинам. Первая простая: как только вы напишете «действует одно лицо», это уйдёт по линии разведки, и с вами станут разговаривать не про мины.

- А вторая какая?

- А вторая хуже, - обронил он. - Командир роты, прочитав про одно лицо, начнёт искать этого человека. А искать надо мины.

Он поглядел на меня.

- Ковалёв, я вам это говорю не первый раз.