Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов

— Согласен, — сказал Филби и подчеркнул что-то в отчёте. — Только имейте в виду: голова может оказаться не в Германии. Посмотрите Вену.

Он произнёс это без всякого нажима — так, как говорят «посмотрите ещё вот здесь». Леман кивнул и вышел.

Вена была тупиком. Красивым, тщательно обставленным тупиком: три недели работы, один арест, который пришлось отпустить, потому что человек оказался действительно тем, за кого себя выдавал. Леман вернулся в Берлин злым и написал в отчёте, что австрийская линия не подтвердилась.

«Вена — ложный след, — подумал Филби, читая. — Хорошо. Пусть ищет в Берлине. Пусть ищет там, где мы ему подкладываем.»

Настоящие берлинские связи он в это время выводил из города по одной, тихо, через каналы, которые в 9-м управлении не числились вовсе.

В апреле Леман принёс Филби список из двенадцати фамилий — советская агентура в советской зоне оккупации, установленная по перекрёстным данным.

— Одиннадцать я могу отдать вам на разработку, — сказал он. — Двенадцатая — вот эта — не сходится. Все данные о ней приходят от одного источника, и источник этот я проверить не могу: он в вашей картотеке помечен как надёжный вашим предшественником.

Филби взял лист, посмотрел на фамилию и отложил его в сторону.

— Оставьте мне, — сказал он. — Я проверю сам.

— Я могу сделать это быстрее.

— Не можете, — сказал Филби, и в его голосе не было ничего, кроме служебной необходимости. — Источник заявлен по другому ведомству. Если вы начнёте его трясти, он уйдёт, и мы потеряем не двенадцатую фамилию, а весь канал.

— Хорошо, — сказал Леман, помолчав. — Но я вернусь к этой фамилии через месяц.

— Возвращайтесь, — сказал Филби.

Он вернулся через месяц, и Филби показал ему папку: источник подтверждён, разработку ведёт другое управление, отделу «Восток» предписано не вмешиваться.

Леман прочёл папку дважды.

— Странно, — сказал он.

— Что именно?

— Всё сходится слишком ровно. — Он поднял глаза. — Я двадцать лет читал такие папки в другом ведомстве. Когда всё сходится слишком ровно, значит, кто-то составлял её для того, чтобы она сходилась.

Филби выдержал его взгляд.

— Я учту ваше замечание, — сказал он ровно. — Продолжайте работу.

В тот вечер Леман сидел в своём кабинете один, при лампе, и разглядывал схему на стене: кружки, стрелки, фамилии, перечёркнутые линии.

Зашёл Зорге — он теперь работал этажом выше и заходил редко.

— Не спится?

— Один вопрос, — сказал Леман, не оборачиваясь. — Если бы ты руководил агентурой в чужой стране и знал, что против тебя работает человек, который тебя понимает, — что бы ты сделал?

Зорге помолчал.

— Я бы дал ему работу, — сказал он. — Много работы. И работу настоящую. Чтобы он нашёл как можно больше настоящего и перестал искать то, что рядом.

Леман медленно повернулся.

— Да, — сказал он. — Я тоже так думаю.

Он ещё долго сидел, глядя на схему, и в самом её центре, там, где должна была быть голова, стоял пустой кружок, обведённый дважды, — точно такой же, какой полковник Смит когда-то нарисовал в своём блокноте против четвёртого пункта.

Я понимал, что лишь только строя вокруг страны стену, создавая оборону, будущей возможной войны не выиграть. Да, Германию в этой истории удалось получить целиком и встреча с немцами принесла свои плоды. Даже Гелен оставил затею бежать на Запад, получив в свои руки реформирование механизма государственной безопасности Германии с тесным сотрудничеством с МГБ Советского Союза при обязательном условии запрета разработки операций, имеющих важное политической значение без согласования с Советским Союзом.

В этой истории на Эльбе никто не встретился.

Летом сорок третьего Западного фронта в том виде, в каком его знали бы позже, не существовало. Не было ни высадки в Нормандии, ни союзных колонн, идущих на восток, ни фотографии двух лейтенантов у моста в Торгау. Германию взяли целиком и одни, — и все последующие годы Европа будет жить с этой арифметикой.

Я думал об этом теперь чаще, чем следовало. Не о том, как это было — я это помнил каждым днём, — а о том, что из этого вышло.

Победа, которая пришла слишком рано, всегда оборачивается тем, что победитель не успевает подготовиться к её последствиям.

Войну выиграли за год с небольшим — и это была не та война, которую он вёл в действительности.

В этой истории не было Сталинградской битвы в её настоящем виде, не было Курской дуги, где за неделю сгорело столько техники, сколько не сгорело за всю историю. Была другая, более страшная и более короткая логика: стратегическая авиация и артиллерия, которые не жалели снарядов, потому что наши заводы к сорок второму году уже работали, и работали лучше, чем у противника. На подготовку к этой войне потратили не на манёвры — их потратили на то, чтобы армия пришла к границе с готовыми складами, полными дорог и связью.

Немцы это поняли поздно. Их танковые дивизии, лучшие в мире, воевали против армии, которая больше не пыталась их переигрывать — она их просто перемалывала. Германия досталась целиком: Рур, Силезия, Гамбург, Киль, Франкфурт. Все три зоны оккупации были, по сути, одной, и слово «Берлин» стало синонимом не столицы, а всей страны. Цену за это заплатили тоже одну, и её не делили ни с кем.

История изменилась: не было двадцати миллионов погибших советских граждан. Сорок тысяч заводов не лежали в развалинах к востоку от линии фронта. Женщин в деревнях не было втрое больше, чем мужчин. Никто не присылал нам ни ленд-лиза. Никто не делил с нами ни счета, ни ответственности.

Я говорил об этом на трибуне, и повторял, пока не стало стыдно повторять.

— Товарищи, мы взяли Германию почти не разрушенной. У них там сейчас работают их заводы, их инженеры, их железные дороги, которые лучше наших. — я обвёл зал глазами. — И всё это весит на нашей шее. Мы платим за каждый километр их дорог, за каждую тонну их угля, за каждого шахтёра. Сколько мы в месяц тратим на содержание захваченной территории? Кто мне назовёт цифру? Никто.

В зале молчали.

— Вот и я не назову, потому что её никто не считает. А теперь скажите: с кем мы будем торговать, если у нас в