Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray
Захар сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к вышибале. Тот был на голову выше и втрое шире в плечах, но когда княжич поднял глаза, бывший армейский чародей ощутил, как волоски на его затылке встают дыбом.
Из глубины темных зрачков юноши пахнуло таким ледяным, запредельным бешенством древней сущности, перед которой вся земная табель о рангах была не более чем прахом под копытами, что силовик невольно отступил на полшага назад, освобождая проход.
— Прекрасный вечер, господа, — вежливо наклонил голову Захар, поправляя перчатку. — Аркадий Петрович, сдачу оставьте себе на мазь для суставов. Она вам скоро понадобится, если не перестанете так топорно передергивать колоду со дна.
Под мертвую тишину зала новоявленный повелитель Инферно неспешно двинулся к выходу, взвешивая в кармане приятную тяжесть добычи.
Две с половиной тысячи рублей чистой прибыли за сорок минут работы. До завтрашней выплаты сорока тысяч этого, конечно, не хватит, но теперь у него были средства на приличного портного, аренду хорошего выезда и подкуп нужных канцеляристов.
А что касалось господина фон Штольца и его векселей… Захар вышел на мокрую мостовую, вдохнул стылый невский воздух и широко, хищно осклабился.
Завтра старый немецкий паук узнает, что бывает, когда пытаешься содрать проценты с того, кто сам веками составлял контракты для владык тьмы.
Золото имеет удивительное свойство расправлять осанку быстрее любых корсетов, а уж когда к хрустящим пачкам казначейских билетов прилагается пятисотлетний опыт искушения праведников, столица распахивает объятия без малейшего сопротивления.
Первым делом Захар сменил обшивку. Французский портной на Большой Морской, поначалу скрививший тонкие губы при виде помятого визитера, преобразился ровно через секунду после того, как на полированный прилавок легла тяжелая стопка сотенных бумажек. К вечеру следующего дня юноша обзавелся гардеробом, достойным первого денди империи: приталенные темно-синие сюртуки тончайшего сукна с серебряным кантом, белоснежные батистовые сорочки с высокими воротничками, подчеркивавшими хищный разлет челюсти, и шелковые шейные платки, повязанные с той легкой, небрежной щеголеватостью, которой нельзя научиться по модным парижским гравюрам.
Парикмахер на Невском проспекте лишил его взлохмаченных кудрей недоумка, придав черной смоляной шевелюре четкую, дерзкую форму. Из зеркала теперь смотрел не жалкий чахоточный замухрышка, а опасный, породистый хищник с глазами цвета старого коньяка и улыбкой, обещающей либо невероятное наслаждение, либо разорение до последней нитки.
Впрочем, сам бывший архивариус преисподней прекрасно понимал: внешность — лишь наживка. Главным блюдом оставалась энергия.
Человеческие души вырабатывали колоссальное количество чистейшего эмоционального эфира, но смертные растрачивали его попусту на ругань с извозчиками да сплетни за чаем. Закария же знал истинную цену женскому восторгу, обиде, сладкому трепету и внезапному разочарованию. Адское пламя внутри требовало дров, и лучшим топливом для него служили именно эмоциональные качели — вечная игра на струнах чужого самолюбия.
Начал он с кондитерской «Вольф и Беранже», куда к полудню стекался весь цвет скучающей петербургской знати.
За круглым мраморным столиком у окна сидела юная княжна Лидия Вяземская — признанная столичная недотрога, отвергшая за сезон добрый десяток гвардейских поручиков. Лидия лениво ковыряла ложечкой земляничное парфе, когда рядом раздался мягкий, низкий голос, от которого по ее спине почему-то побежали мурашки:
— Сударыня, ваша ложка держится за десерт с таким отчаянием, будто опасается, что вы потребуете от нее стихов.
Лидия вскинула точеный подбородок, готовая испепелить наглеца ледяным аристократическим взором, но наткнулась на насмешливый, абсолютно бездонный взгляд незнакомца. Захар стоял рядом, слегка склонив голову, и в его позе не было ни капли той угодливой робости, к которой привыкли салонные львицы.
— Вы чересчур дерзки, сударь, — надменно процедила барышня, хотя румянец уже предательски тронул ее бледные щеки. — Мы не представлены.
— Какое счастье, — невозмутимо парировал княжич, присаживаясь напротив без малейшего приглашения. — Церемониальные знакомства на балах смертельно скучны, княжна. На них люди врут о родословных и приданом, а я предпочитаю смотреть, как вздрагивают ресницы, когда вам говорят правду.
Следующие двадцать минут превратились для Лидии в сущую пытку сладким ядом. Захар то осыпал ее тонкими, изысканными комплиментами, обнажая саму суть ее скрытых желаний, то вдруг становился холоден, рассеянно разглядывая улицу за стеклом и отпуская колкие замечания о банальности ее любимых французских романов. Девушка металась между вспышками горделивой ярости и паническим желанием вернуть его безраздельное внимание.
Каждый раз, когда ее сердечко сбивалось с ритма от смеси восторга и уязвленного самолюбия, Захар жадно втягивал ноздрями невидимые эманации тонкой маны. В его груди слабо заворочался дремлющий уголек, с удовольствием пожирая девичий трепет.
— Вы невыносимы! — наконец выдохнула княжна, прижимая кружевной платок к губам и глядя на него расширенными, горящими глазами. — Кто вы такой?
— Завтра в ложе Мариинского театра, третье отделение, — прошептал он ей на самое ухо, наклонившись так близко, что его горячее дыхание обожгло нежную мочку. — Если наберетесь храбрости, Лидия.
И он исчез, оставив на скатерти одну свежую белую розу и растерянную красавицу, которая теперь не сможет спать всю ночь, перебирая в памяти каждую его интонацию.
К вечеру аппетиты Закарии возросли. Невинные девицы давали тонкий, кружевной эфир, но для настоящего прорыва требовалось нечто покрепче. За этим он отправился в салон мадам Лаваль, где собирались сливки столичной богемы и скучающие вдовы с тугими кошельками.
Его главной целью стала Софья Карловна фон Берг — тридцатилетняя вдова генерала свиты, унаследовавшая медные заводы на Урале и славу женщины с железным сердцем. Софья Карловна держала мужчин на коротком поводке, меняя воздыхателей каждые пару месяцев и не позволяя никому подобраться ближе положенного этикетом расстояния.
Захар подошел к ней во время карточной партии в вист. Он не стал рассыпаться в дежурных любезностях, как кружившие вокруг адъютанты. Вместо этого он молча перехватил ее руку с веером, заглянул прямо в зрачки и с ленивой усмешкой произнес:
— Ваши глаза кричат о скуке громче, чем оркестр играет мазурку, Софья. Зачем тратить жизнь на этих мальчиков в золоченых эполетах, если ни один из них не способен даже разжечь огонь в камине без лакея?
Вдова вспыхнула, оскорбленная такой фамильярностью, но стоило пальцам Захара скользнуть по ее обнаженному запястью, посылая едва заметный микроскопический импульс жара по нервным окончаниям, как вся ее надменность рассыпалась прахом.
Они провели вместе полночи, переезжая из одного ночного ресторана на островах в другой. Захар виртуозно крутил генеральшей, словно цыган