Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

с собой, поскольку их могли сорвать с места в любой момент. Травин покупал пирожки за гривенник в кооперативной булочной на Миусской площади, они были хоть и маленькими, но очень сытными. Их пекли из пышного теста с печенью, щедро приправленной луком, яйцами и сливочным маслом, и натирали желтком для блеска, даже к обеду на следующий день выпечка оставалась мягкой и свежей, особенно если подержать её возле печи. Четырёх штук вполне хватало, чтобы продержаться всю смену, даже с избытком, однако всегда находились те, кто готов был с Травиным еду разделить, или поделить. Часто, возвращаясь из очередной поездки, Сергей не досчитывался одного или двух пирожков, так что стал покупать с запасом.

— Как мы мчали, а? — Людочка влетела в ординаторскую, схватила стакан, обожгла пальцы, и затрясла рукой. — Карапет, ты бы видел, что Серёжа в очередной раз устроил, Кругликова аж поседела.

— Куда спешить, а? — при виде девушки доктор Агамалов подтянулся, отложил книгу и даже расчёской по густым волосам провёл, — носятся как угорелые, а мне потом лечить.

У Карапета, уроженца Эриванской губернии, был выраженный кавказский акцент, однако говорил он по-русски правильно, иногда даже с какой-то аристократической вычурностью.

— Да не ворчи ты. Чёрт, как же жрать охота.

— Налетай, — Травин пододвинул пирожки и чай фельдшерице, — а то, чую, сейчас опять вызовут.

Девушка манерничать не стала, вцепилась зубами в холодное тесто.

— Подогрел бы, что ли, — недовольно сказала она, — сам вон тоже остывшее ешь, да ещё всухомятку, от этого желудок работает плохо. Да, Карапет Иванович?

— Абсолютно верно подмечено, — авторитетно подтвердил Агамалов, — спазм может случиться. И вообще, что за привычка пирогами обедать, нормальный обед должен состоять из правильной перемены блюд, от закуски до десерта, чтобы желудок расправился и согрелся.

— Карапет, — Сергей пристально посмотрел на доктора, — а что это у тебя губы сальные?

Но Агамалов не повёлся, фыркнул и снова углубился в чтение. Травин забрал один пирожок себе, в один присест проглотил, второй повертел в руках и отложил — перед сменой он плотно позавтракал, и рассчитывал не менее плотно поужинать.

— Ну что там наш пассажир?

— Юдин сказал, вовремя привезли, — Людочка смахнула крошку со стола в ладонь, аккуратно слизнула, — ещё бы минут десять, и всё, ребро лёгкое проткнуло. Однако хоть и помирал, приставал даже ко мне, сволочь. Когда ехали, думала, угробишь нас, а оказалось, жизнь ты ему спас.

Доктор, перелистывая страницу, пробурчал:

— А мог бы и отнять. Настоящий джигит, право слово.

— Ага, — Травин потянулся, зевнул, — дороги почти пустые, только гляди, как бы кого не придавить случайно, да и расстояния пустяшные, что там от одного конца Москвы до другого, рукой подать. Вздремну, что ли. Люська, охраняй пироги, без боя не отдавай, если будут одолевать, уничтожь.

— Будет сделано, товарищ комвзвода, — бодро ответила Незванова, и забрала себе ещё один пирожок.

Сны Сергею почти никогда не снились, он проваливался в небытие практически сразу, стоило принять удобное положение, и так же легко просыпался. И никогда не чувствовал даже после короткого отдыха разбитости или усталости. Из дрёмы его вырвал хлопок по плечу. Фельдшер Незванова махала перед носом бумажкой с адресом.

— Вставай, засоня, накаркал, Варвара Алексевна уже в машине ждут, срочный вызов, а все разъехались.

Кругликова стояла на улице в накинутом на плечи тулупе и нервно ковыряла валенком снег. Сергей помог ей залезть в салон, захлопнул за ней дверь, уселся сам, левой рукой дёрнул рычаг переключения передач — на этой модели, как было принято в Европе, руль ставили с правой стороны. Фельдшерица устроилась посерёдке, и держала бумажку с адресом.

— Ранение в живот ножом, Цирк на Цветном бульваре. Это же рядом, да?

— Можно и пешком добежать, дольше разгоняться и тормозить, — Травин притормозил, пропуская гружёную повозку, дал короткий сигнал, свернул направо, на Садовое кольцо, кое-как расчищенное армией дворников, обогнал переполненную «Букашку», свернул на Цветной, и остановился возле здания с надписью «Госцирк № 1».

Цирк Саламонского на Цветном бульваре открылся в 1880-м году, на месте цветочного рынка, и сразу стал популярным. Здесь выступали династии Дуровых, Сосиных и Труцци, однако одними представлениями дело не ограничивалось. Саламонский надеялся на богатое купечество, для состоятельных клиентов он организовал пять рядов кресел, в буфете можно было сыграть в карты на деньги и полюбоваться на полуголых танцовщиц. Клиенты сорили деньгами не скупясь, старожилы вспоминали, как клоун Танти продал купцам за две тысячи рублей учёную свинью, а те её зажарили и съели.

В 1919-м цирк национализировали, Саломонский обосновался в Риге, и вообще, многие артисты уехали за границу, а те, что остались, старались идти в ногу со временем и политической жизнью страны. Для клоуна Лазаренко антрепризы писал сам Маяковский, эквилибристы перепрыгивали через пылающее чучело собирательного образа капиталиста, на манеже пели частушки про НЭП и выступали наездники в форме Первой конармии.

Травин остановился возле входа, на углу жонглёр перекидывал обручи из руки в руку, зазывала при виде кареты скорой помощи тут же сориентировался, и начал кричать, что даже больные и покойники готовы ехать в цирк на чём угодно. У дверей топтался пожилой мужчина в ливрее с галунами, из-под неё торчал вязаный английский свитер. Он безошибочно выбрал среди троицы доктора, потащил Кругликову за рукав, что-то невнятно тараторя, внутри передал представительной женщине с седым пучком волос на голове и массивными очками в роговой оправе.

— Ну где же вы ходите, помирают ведь, — сказала женщина густым басом, сложив руки на животе.

— Кто и где? — врач огляделась, фойе было полупустым.

— Второй этаж, торопитесь.

И повелительно указала рукой на уходящую вверх лестницу. Первой ринулась вперёд Люся, за ней — Травин с носилками, Кругликова еле поспевала, тяжело дыша, басовитая женщина не торопилась, чинно шагая по ступеням. Возле открытой двери с табличкой «Делопроизводственная» толпился народ в сценической одежде, пытаясь заглянуть через головы, их сдерживал швейцар. Пришлось приложить силу, чтобы толпу отодвинуть, и после короткой борьбы бригада скорой помощи на конец проникла в небольшое помещение, уставленное канцелярскими шкафами. Окно, выходящее на бульвар, с наступлением холодов плотно заклеили, в комнате, несмотря на усилия работника цирка, находились ещё полтора десятка любопытных, которые столпились вокруг раненого и обсуждали, как бы ему ловчее помочь.

— Покиньте помещение, — громко сказал Травин, но его никто не послушал.

Тогда он взял за шкирку тощего субъекта в трико, стоящего ближе к двери, и вышвырнул в коридор. Проделал то же самое раза три, после чего народ наконец осознал, что здоровяк не шутит, и потянулся к выходу. Меньше, чем через минуту в