Крот Курской дуги - Денис Громов

— Не знаю, Гриша, — ответил я. — Мы успеем доложить. А дальше не от нас все зависит.

Бабичев не поверил.

Он сидел в землянке, тёр глаза кулаками и говорил ровно то, что сказал бы на его месте любой нормальный лейтенант.

— Ковалёв. Ты слышал шорох.

— Так точно.

— В темноте. За триста метров.

— За триста, товарищ лейтенант. И слышал не я один — Соловьёв слышал и Хлыстов слышал.

— Хлыстов мне уже доложил, — произнес Бабичев. — Он прибежал сюда в час ночи, весь в глине, и с порога заявил, что немец наступает. Я его чуть под арест не отправил, ей-богу.

— И что вы ему ответили?

— Я ему ответил, что от шороха до наступления далеко, — лейтенант откинулся на стенку землянки. — И сейчас тебе то же самое отвечу. Ты понимаешь, что будет, ежели я это доложу, а оно не подтвердится?

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, потому что тебе девятнадцать. С меня погоны снимут — и правильно снимут, потому что я подниму на уши штаб армии из-за того, что три сапёра ночью что-то услышали в кустах.

Он помолчал.

— А ежели подтвердится, а я не доложу?

Он сам себе и ответил — по лицу было видно.

Посидел секунд десять, глядя в бревенчатую стену.

Потом встал, взял планшет и вышел, застёгиваясь на ходу и наступая себе на ремень.

* * *

Зотов приехал в четыре утра.

Приехал верхом, что для него было редкостью, и слез с лошади так, будто она ему за дорогу надоела.

Выслушал меня, не садясь, стоя в дверях землянки, и лицо у него было каменное.

— Соловьёв где?

Гришу привели.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и от близости комбата у него сел голос.

— Ты чего слышал?

— Дык… шуршало, товарищ майор.

— Громче.

— Шуршало! — выпалил Гриша и тут же испугался, что крикнул.

— Как шуршало?

— Дык обыкновенно. Шур-шур. А потом три раза — чирк, чирк, чирк. И опять шур-шур. И так всю дорогу, и в одну сторону, и в другую.

Зотов нахмурился.

— И что?

Гриша поглядел на меня, потом на комбата — и вдруг заговорил быстро, обеими руками показывая:

— Так это ж как мы ставим, товарищ майор! Только наоборот! Когда ставишь — сперва копаешь, потом кладёшь. Копаешь-то долго, а кладёшь скоро, оно раз — и всё. А когда вынимаешь — сперва вокруг обскребаешь, тихонечко, чтоб не задеть, а уж потом тянешь. И обскребаешь дольше, чем копаешь, потому что боязно.

Он замолчал и покраснел до самых ушей.

Зотов долго на него глядел.

— Соловьёв, ты сколько классов кончил?

— Четыре, товарищ майор. Ну, четыре с половиной, я в пятом до Рождества проучился.

— Ага, — обронил комбат.

Он повернулся ко мне.

— Он у тебя всегда такой?

— Он у меня лучший, товарищ майор.

— Ковалёв, у тебя в отделении восемь человек. Из них лучших сколько?

Я подумал.

— Трое, — ответил я честно.

— А остальные пятеро?

— А остальные пятеро будут лучшими к сентябрю.

Зотов хмыкнул — коротко, без веселья.

— Ковалёв, а ты почему сам не пошёл докладывать? Почему Хлыстова послал?

— Потому что кто-то должен был остаться и слушать дальше.

— И долго ты слушал?

— До четырёх. Покамест не перестали.

— И чего наслушал?

— Что они кончили примерно на двух третях, — ответил я. — Дальше по фронту звук не шёл. Стало быть, вправо ещё не сделано.

Зотов уставился на меня.

— Ты и это посчитал? Каким же образом, интересно?

— По звуку, товарищ майор. Оно шло слева направо и на определённом месте кончилось. Я это место запомнил по кусту — там куст горелый, приметный, я его днём с бруствера гляжу.

Комбат постоял, глядя на меня.

— Бабичев! — гаркнул он в дверь. — Карту сюда!

Ему принесли карту, и я показал куст.

Зотов отметил его карандашом, потом отмерил и обвёл кружком.

— Ежели он не врёт, — обронил он, ни к кому не обращаясь. — То удар пойдёт вот сюда. Аккурат по стыку.

— А ежели врёт? — осторожно спросил Бабичев.

— А ежели врёт, то я завтра иду под трибунал, — заключил комбат и свернул карту. — Так. Шороха мало, — заключил он. — Мне в штабе первым делом спросят: видел кто глазами?

— Не видел.

— Значит, надо, чтоб увидели.

Он глянул на часы.

— Нынче в ночь. С разведкой. Пойдёшь?

— Пойду.

— Ковалёв, — комбат шагнул ближе. — Я тебя не про храбрость спрашиваю. Храбрость мне тут не нужна, у меня её девать некуда. Я спрашиваю: ты уверен?

Я подумал.

— Товарищ майор, ежели я не прав — мы зря сходим на нейтралку и получим по шапке. Ежели прав — у нашей пехоты будут сутки. Может, двое.

— Двое суток, — повторил Зотов. — Ты понимаешь, что такое двое суток?

— Понимаю.

— Ни черта, — он надел фуражку. — Двое суток — это тридцать тысяч мин, которые мы успеем поставить. Вот что такое двое суток.

* * *

Дёмин пришёл в семь вечера.

Сел на землю у моего ящика, положил рядом автомат и обронил:

— Ну, здорово, сапёр.

— Здорово.

— Ты, говорят, немцу в тапки заглянул.

— Покамест в уши.

Он хмыкнул и полез за кисетом.

— Задача такая. Идём шестеро, ты седьмой. Твоё дело — довести до ихнего поля и сказать, что там делается. Наше дело — притащить кого-нибудь, кто расскажет словами.

— Понял.

— И одно условие, покамест мы на земле сидим.

Дёмин поглядел на меня в упор, не мигая.

— Ежели я скажу «уходим» — уходим. Без рассуждений, без гляделок и без «погоди минутку». Я тебе не Бабичев, я с тобой в поле спорить не стану, я тебя за шиворот возьму и потащу.

— Договорились.

— Вот и ладно.

Он свернул самокрутку, прикурил, помолчал.

— Слышь, Ковалёв. Ты часы-то носишь?

— Ношу.

— Заводишь?

— Заводит Соловьёв, — признался я. — Каждое утро, восемь раз. Он говорит, ежели я сам буду, то пружину сорву.

Дёмин заржал — тихо, но от души, откинувшись назад.

— Ох ты, — выговорил он, отсмеявшись. — Ох ты, Ковалёв. Ты, значит, у нас человек, который дорогу каблуком слышит, а часы завести не умеет.

— Не умею.

— И правильно, — заключил он. — Умные люди завсегда чего-нибудь не умеют. Это чтоб не заносило.

* * *

Вышли в половине двенадцатого.

Ночь была та же самая — душная, безветренная, с крупными звёздами и невыносимо тихая.

За два месяца я привык, что фронт всё время шумит. Где-то бьёт, где-то работает пулемёт, где-то тянет по железке эшелон, где-то в небе гудит одинокий самолёт. Этот шум становится как дыхание: ты