Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

В полночь сменился рулевой. В час — сигнальщики. В два пошёл лёгкий снежок и кончился, не долетев до воды. Я ловил себя на том, что считаю всё подряд — обороты машины, проблески «Расторопного», собственное сердце, — и бросил считать. Ночь либо постучит, либо нет. Моя арифметика своё отработала; дальше дежурила не она — дежурили глаза Жилина.

В четверть четвёртого Жилин окаменел.

Я уже знал эту его манеру — каменеть за секунду до доклада, всем телом, как легавая. Бинокль Карцева прыгнул мне в руки.

— Дымы, вашбродь… — Голос у Жилина сел до шёпота, словно его могли услышать за три мили. — Много дымов. Идут на крепость. Ходом малым… пароходы!

Я нашёл их в цейсовское стекло — и секунду просто смотрел, со странным чувством человека, к которому в дверь действительно постучали точно в обещанный час. Низкие, грузные тени в колонне. Дымы жидкие, неторопливые, коммерческие. Пять. За ними, мористее, — другие тени, поджарые: миноносцы сопровождения.

Пять. В моих книгах их тоже было пять. Я опустил бинокль, и на короткую — в один вдох — секунду мне сделалось не страшно, а жутко, что не одно и то же: по чёрному зимнему морю, в трёх милях от меня, шла колонной моя сноска со страницы 214, с дымами и машинами, и просила огня.

Вдох кончился. Дальше пошла работа.

— Боевая тревога. Ракету — белую, к зюйду. Ход — полный. Право на борт.

Дальше я делал три дела разом: вёл корабль наперерез, диктовал сигнальщику донесение и слушал, как у меня за спиной просыпается в железе боевая жизнь — Дитерихс со своими у аппаратов, Зарубин в машине, Огарёв, взлетающий на мостик через две ступени. Тревога заняла меньше двух минут — без горна, голосом, как игрывали на «Полтаве», — и где-то на задворках головы бухгалтер-доброволец отметил: привилось и здесь.

— Принял, — сказал командир, вставая к переговорным трубам. — Ваши гости, Андрей Николаевич?

— Мои. По расписанию.

— Хорошие гости. С камнями. — Огарёв оскалился в темноте. — Ну, делаем как уговорено: вы — глаза, я — руль, Дитерихс — зубы.

* * *

Ракета взошла над морем и лопнула белым — и ночь кончилась.

С Золотой горы ударил прожектор. Второй. Третий — с Электрического утёса. Лучи прошли по воде. Скрестились. Поймали головной — старый, высокотрубный, с заваленным набок мостиком. И больше не отпускали.

Батареи открылись все разом.

Я видел ночную стрельбу крепости из своих книг — в цифрах расхода. Вживую было другое. Над нами, с шелестом курьерского поезда, пошёл металл. Море вокруг брандеров встало лесом. Белым. Рваным. Подсвеченным. В этом лесу ворочались тяжёлые туши — как кабаны в загоне.

— Дистанция до головного — восемь!

— «Ретвизан» открылся! — заорал Жилин.

«Ретвизан» — сидящий у прохода, неподвижный, избитый — бил с места всем бортом. Страшно бил. Ему не надо было целиться с хода: он пристрелял этот сектор за две недели сидения. Головной вошёл в его огонь, как входят в стену.

Дальше — крупными зёрнами, как той ночью на рейде.

Головной горит. Правит на створ — упрямо, вслепую, уже мёртвый. Не доходит: рыскает, теряет ход, его сносит. Второй отворачивает к камням.

— Наш — второй! — Огарёв, рот к моему уху, сквозь грохот. — Дитерихсу — работать!

Пересечка. Тот выжимает из старческой машины предсмертное. По нам стегнуло — раз, другой: сопровождение бьёт по вспышкам. Слева, совсем не туда, полощет темноту шальной луч.

— Аппарат — товсь!

Дитерихс на юте присел у трубы — я не видел, знал. Сто раз отработанным движением.

— Угол — двадцать! Дистанция — четыре!

— Пли!

Толчок. Шипение. Секунды — три, пять, восемь.

Десять. Пятнадцать.

Ничего.

Промах. Первая боевая мина мичмана Дитерихса прошла у старика под форштевнем — тот в последнюю секунду вильнул, нелепо, по-пьяному, и этим спасся. С юта донеслось что-то отчаянное, мальчишеское, безуставное.

— Второй аппарат! — Огарёв в трубу, спокойно, как на учениях. — Не частить, мичман. Он никуда не денется. Подойдём.

Мы довернули. Дистанция — три. Две с половиной. По нам стегнуло снова, ближе: сопровождение нащупывало. Зарубин в машине дал всё, что было у капризных котлов Ярроу, и «Сторожевой» дрожал, как гончая. На юте, я знал, сейчас молится своему железу Дитерихс — двадцатидвухлетний, с промахом за спиной, со второй и последней миной в трубе.

— Пли!

Толчок. Шипение. Три. Пять. Восемь.

Столб встал у брандера под второй мачтой — чёрный в белом свете, выше труб. Старик осел кормой сразу, грузно, по-стариковски, и пошёл валиться с курса, и камень в его трюмах потащил его на дно ещё прежде, чем сошла волна от взрыва.

Палуба «Сторожевого» взвыла от восторга — и вой оборвался: над нами легло накрытие. Своё.

Берег, бивший по всему, что движется, зацепил сектором и нас. Столбы — по обоим бортам. Осколки — по трубам. Звон. Треск. Вскрик у носового орудия.

— Наш позывной — на прожектор! Живо!

Жилин замигал в сторону горы так, как, наверное, не мигал ни один сигнальщик этой эскадры. Секунда. Две. Три — длинных, как вахты.

Берег понял. Огонь сполз с нас дальше, в море.

Вот чего не было в моих книгах ни в одной сноске. Самое страшное за всю ночь — не чужие миноносцы и не чужие мины, а свой берег, который тебя не узнал. Чужой огонь — работа. Свой — сиротство. Три накрытия мы пережили за неполных полторы минуты: первое легло за кормой, второе раскидало воду по обоим бортам разом, третье срезало стеньговую антенну и осыпало мостик мелкой ледяной картечью из брызг и осколков. Эти девяносто секунд я потом, до самого утра, чувствовал хребтом, каждым позвонком отдельно.

На баке уже возились: рулевого Гришина посекло по плечу — в мясо, не в кость, — и он, дурак здоровый, рвался обратно к штурвалу, пока его не уволокли вниз, к фельдшеру.

Это и был весь наш урон той ночи. Дёшево. Непристойно дёшево по меркам того, что творилось в полосе огня, где умирали, выбрасываясь на камни, японские пароходы.

* * *

К рассвету всё было кончено, и утро предъявило итог по всей форме.

Доклады по отряду сошлись к восьми. У «Расторопного» — расход снарядов и ни царапины. У нас —