Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов

Все они были удивлены желанием руководителя Советского Союза Сергеевым встретиться с ними для беседы. Они не знали еще, что я предложу им участие в создании нового государства Германской демократической республики.

Берлин встретил меня серым небом и запахом извести и гари — город ещё разбирал завалы, и этот запах будет стоять здесь лет десять, я это знал. Я знал многое, чего не должен был знать. Иногда это было преимуществом. Иногда — тяжестью, которую не с кем разделить.

Я прилетел не как глава государства. Никаких флагов, никаких ковровых дорожек: самолёт, три машины, охрана, усиленная вдвое — после Пекина меня охраняли так, будто я хрустальный. Я не спорил. Спорить с собственной охраной — это уже роскошь.

В Карлсхорсте, в особняке, где когда-то подписывали акт о безоговорочной капитуляции Германии, я велел накрыть стол на двенадцать человек и убрать всё лишнее: никаких портретов, никаких знамён. Только стол, стулья, вода и пепельница, которую я, подумав, оставил. Пусть курят. Курящий человек говорит честнее.

Они собрались к десяти. И, надо сказать, вид у них был — как у людей, которых позвали на допрос, но посадили за хороший стол.

Аденауэр пришёл первым и сел так, чтобы видеть дверь. Семьдесят лет, прямая спина, руки на трости. Человек, которого гестапо арестовывало и который вышел оттуда, не сломавшись, — такие не суетятся.

Эрхард выглядел как бухгалтер, которого недооценили: очки, папка, тихий голос. Он всё время что-то считал в уме. Я понял это по его глазам — они двигались чуть быстрее, чем говорил он сам.

Брандт — молодой, сорок с небольшим, в норвежском костюме и с немецким акцентом, который он не пытался скрыть. Человек, который год назад был никем, а сегодня сидит за одним столом с главой Советского Союза. Он это понимал. И не показывал.

Хойзингер вошёл, чуть прихрамывая, и первым делом оглядел комнату — не мебель, а наличие дополнительных выходов. Генерал. Из тех, что читают план местности прежде, чем сесть за стол. Я знал про него всё: оперативный отдел Генштаба, «Барбаросса», бумаги, подписи, цифры. Знал и другое — что в сорок четвёртом он был рядом с теми, кто хотел убить Гитлера, и что он единственный из всех тогда выжил так легко, что потом об этом будут говорить разное. Мне это было безразлично. Мне нужен был его ум, а не его совесть.

Гелен сел в углу и молчал, как молчат люди, привыкшие слушать чужие разговоры. Я знал, что он уже готовится вынести из Германии архивы и что где-то за океаном его ждут. Я знал, что он согласится, потому что не согласиться — значит исчезнуть. Такие люди всегда выбирают жизнь.

Ойкен — сухой, точный, из тех экономистов, что говорят терминами и обижаются, когда их не понимают.

Пик и Ульбрихт прибыли со мной из Москвы, оба в серых костюмах, оба с лицами людей, привыкших к подполью и не привыкших к хорошим стульям. Зефков и Бестляйн держались рядом, как держатся люди, вместе сидевшие в одной камере.

Половина ненавидела друг друга ещё до того, как сесть.

Это меня устраивало. Люди, которые друг друга любят, сговариваются против тебя. Люди, которые друг друга ненавидят, идут к тебе за арбитражем.

Я начал без предисловий.

— Господа. Я не буду говорить вам, что мы друзья. Мы не друзья. Большое количество моих граждан погибли из-за государства, которому вы служили или от которого бежали — это неважно, государство было одно.

Тишина. Хойзингер выпрямился. Аденауэр не изменился в лице.

— Но я прилетел не для того, чтобы ставить это кому то в вину. Я прилетел сказать другое: прошлой Германии больше нет. Не потому, что её уничтожили советские войска. Потому, что её уничтожило то, что в ней поселилось. Вопрос сейчас один: будете ли вы её строить заново — или будете тридцать лет спорить друг с другом, доказывая с пеной у рта, кто виноват.

Аденауэр заговорил первым. Голос был ровный, как у человека, который репетировал эту фразу всю ночь:

— Господин Сергеев. Позвольте мне быть точным. Вы предлагаете нам строить государство под вашим контролем. Я был обер-бургомистром Кёльна и председателем прусского Государственного совета. Я знаю, что такое управлять городом, когда каждое твоё решение может быть отменено сверху. Я на это больше не пойду.

— Я не предлагаю вам контроль, — сказал я. — Я предлагаю вам работу. Контроль — это когда за вами стоит человек с пистолетом. Работа — это когда у вас есть задание, срок и полномочия. Разницу ощутите сами, через год.

— И в чём будет состоять задание?

— В том, чтобы немцы снова стали немцами. Не великой нацией — просто нормальной страной, где поезда приходят по расписанию, где рабочий получает за свой труд, где мальчик в школе не учит, что он лучше других по праву рождения. — Я помолчал. — Всё остальное — моя забота.

Эрхард поднял голову:

— А экономика? У нас нет денег. У нас нет станков. У нас нет даже нормальной статистики.

— У вас есть люди. — Я повернулся к нему. — Станки я дам. Деньги в кредит под наши условия, которые будут выгодны и вам. Я дам вам уголь, металл, лес и заказы. Вы построите производство и заплатите товаром. Это называется торговля, господин Эрхард, и я слышал, что вы в ней разбираетесь. Ну и конечно же Германия должна выплатить Советскому Союзу репарации.

Эрхард снял очки и протёр их платком. Это было единственное движение, которым он выдал волнение.

Хойзингер заговорил тихо:

— Господин Сергеев. Мне нечего скрывать и не на что надеяться. Но я задам один вопрос. Если мы начнём строить это государство — что будет с теми, кто находится сейчас в ваших лагерях?

— Они останутся в лагерях. — Я не отвёл взгляда. — Тот, кто был членом преступной военизированной организации СС и кто виновен в преступлениях против человечества, будет сидеть в Сибири до конца срока и работать на дорогах. Это не обсуждается. — Пауза. — Но тем, кто просто носил форму и выполнял приказы, которые сам не писал, — им будет работа. Я не собираюсь делать из Германии пустыню. Пустыня ничего не производит.

Гелен из угла сказал:

— А вы не боитесь, что через двадцать лет эта страна развернётся против вас?

Я посмотрел на него. Долго.

— Нет. Не боюсь. Я уверен, что