Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

Я опустил трубу и оглядел свой корабль. Сеть убрана по-походному — Лутонин распорядился ещё до тревоги, на ходу с бородой не повоюешь. Расчёты у орудий, башни провёрнуты, дальномерщики на местах. Люди после бессонной ночи были серые, как палуба, и злые той правильной злостью, которая в бою лучше свежести. По палубе, между расчётами, прошёл с обходом Лобов — без всякого дела, просто прошёл, по-хозяйски оглядывая каждого, и после его прохода спины у людей делались ровнее. Михеев возник у мостика с фляга́ми горячего чая для дальномерщиков — опять никем не посланный, опять вовремя. Корабль был готов не по писаному: по-настоящему, всем своим многосотенным телом, от киля до клотика.

Лутонин на мостике распоряжался уборкой сети, когда я поднялся с докладом о готовности противоминной артиллерии — теперь уже смешной, мелкокалиберной заботы: на нас шли не миноносцы.

— Готовность приняли, — сказал он, не отрываясь от бинокля. — Андрей Николаевич, ваше место по расписанию — дальномерный пост и корректировка. Помнится, на учениях вы похвалялись, что умеете считать падения. Нынче утром похвальба будет проверена. — Он опустил бинокль, и я увидел, что он улыбается — сухо, зло, в первый раз с ночи. — Какая, однако, у нас с вами вышла насыщенная неделя учений.

Эскадра строилась к бою враскоряку, честно сказать, — какой строй у кораблей, половина которых стояла на якорях, а треть тыкалась подранками у мелей. Но она строилась. Сигналы с «Петропавловска» — старший на рейде распоряжался до возвращения Старка — шли разумные: линию вдоль берега, под прикрытие батарей, ход малый, бой на контркурсах. Кто-то там, на флагмане, в отсутствие начальства соображал быстро и правильно.

В тот раз этот бой эскадра приняла на якорях и шпрингах, полуготовая, с провалом в середине строя, где должны были стоять подбитые. В этот раз подбитых было столько же — но машина завелась на четверть часа раньше, и четверть часа на войне это валюта твёрже фунта.

Того выкатывался из-за горизонта неторопливо, парадно, в безупречном строю — шесть броненосцев, за ними броненосные крейсера Камимуры, — и шёл прямо на крепость, уверенный в том, что увидит: разгромленную, деморализованную эскадру, добиваемую у своих мелей.

Посмотрим, адмирал, что вы увидите.

* * *

Старка я увидел в самом начале боя — то есть увидел его катер: белая скорлупка шла от Тигрового к «Петропавловску» через воду, по которой уже гуляли всплески, и с мостиков половины эскадры за этой скорлупкой следили, я уверен, пристальнее, чем за неприятелем. Начальник эскадры поднимался по трапу флагмана под двенадцатидюймовыми перелётами — что бы я ни думал о его приказах, в личной храбрости этому поколению адмиралов отказать было нельзя. Беда их была не в храбрости, а в том, что храбрость они считали планом.

Огонь открылся в начале двенадцатого, с сорока с лишним кабельтовых, и первые минуты были самым страшным, что я видел в обеих жизнях.

В той жизни я не был под огнём ни разу — учения, походы, дежурства, всё что угодно, но не это. Все мои знания о бое были книжными, и все мои представления о себе в бою — теоретическими. Три месяца я гнал от себя простой вопрос: а каков я окажусь, когда начнут стрелять в меня? Ответ пришёл вместе с первым накрытием, и ответ был никакой. На вопрос не осталось времени. Стало не до себя. Подозреваю, так он решается у большинства, у тех, кто потом не сочиняет мемуаров о своём бесстрашии.

Страшно было не из-за попаданий, а из-за всплесков. Двенадцатидюймовый всплеск встаёт у борта горой, белой, медленной, выше труб, и осыпается на палубу тоннами воды, и когда их встаёт четыре сразу, накрытием, кажется, что море встало на дыбы вокруг корабля. По «Полтаве» пристреливался кто-то из головных. Вода шла стеной. Осколки секли надстройки.

— Носовая башня — по головному! Прицел сорок два! — Голос Рощина с кормы, сорванный, весёлый, страшный. Батарея била залпами, башни — по готовности.

Я стоял на своём месте по боевому расписанию и делал свою работу: следил за падениями, корректировал, докладывал. Работа съедала страх, как топка съедает уголь: на полном ходу, без остатка. Дальномерщик рядом выкрикивал дистанции; они сокращались: Того шёл смело, ходко, наискось мимо крепости, выжимая из своего парада всё.

Дальше бой шёл валом, без отдельных событий — одна сплошная работа. Падения наши ложились сначала с недолётами: комендоры после ночи мазали, дистанция плыла. Я наводил порядок в той епархии, какая была моя: брал пристрелку залпами, осаживал горячку («не частить! по падению!»), гонял дальномерщиков, и постепенно, минуте к десятой, наша стрельба собралась — недолёты подтянулись, вилка сузилась, батарея заработала ровно, как на тех самых ночных учениях, ради которых всё затевалось. Со стороны, должно быть, это выглядело обыденно. Изнутри это было самое большое моё достижение за три месяца: корабль, который стрелял по противнику хуже всех в линии, теперь стрелял не хуже лучших.

По надстройкам дважды стегало осколками. Один снаряд — среднего калибра, шестидюймовый — лопнул о воду так близко, что водой накрыло кормовой мостик и Рощина на нём; он выплыл из этого душа с непередаваемым выражением лица и, говорят, сказал плутонгу нечто такое, от чего хохотала, под огнём, вся кормовая батарея. Что — мне потом передавали в шести вариантах, один другого непечатнее.

Удар пришёл между первой и второй трубой — не в нас, рядом, в воду, но снаряд лопнул при ударе о волну, и осколки хлестнули по палубе веером. Звон, треск дерева, чей-то короткий вскрик у третьей сорокасемимиллиметровки.

Комендор сидел на палубе, удивлённо глядя на свою руку. Рукав набухал тёмным. Подскочили двое, повели вниз; он оборачивался на своё орудие и говорил «я ж только… я ж сейчас», пока его не свели в люк.

Первая кровь «Полтавы» в этой войне. Я отметил её про себя одной строкой — и вернулся к падениям. В бою нет места ничему, кроме боя; всё остальное — после.

— Накрытие по головному! — заорал дальномерный. — Попадание! Вижу попадание, вашбродь!

На «Микасе», у кормового мостика, вспух и расползся клуб не того цвета — не угольный, рыжий. По линии, от корабля к кораблю, покатилось «ура» — хриплое, ночное, не парадное. Я не остановил его, хотя по уставу полагалось