Александр Маркьянов - Сожженые мосты ч.4
В караулке граф Ежи привел себя в порядок — умылся несколько раз с мылом, кое-как вымыл голову над рукомойником, побрызгал на себя "дежурным" одеколоном, единственным ароматическим достоинством которого было то, что он напрочь отшибал любые другие запахи, даже сильные. Побрился безопасной бритвой — не слишком опрятно, но и так сойдет. Кое-как привел в порядок одежду, шагнул в вестибюль…
Улицу в то время еще не перекрыли. Демонстранты уже собирались до поры до времени они скрывали свои намерения, чтобы не разогнала полиция — он их не заметил, и они, что немаловажно, его — тоже.
И на припаркованный прямо напротив здания штаба округа большой лимузин Вольво с затемненными до черноты стеклами и гербовым, "с орлом" пропуском на лобовом стекле он тоже не заметил — ни он ни охрана.
А стоило бы…
— Пан Комаровский, вас ожидают… — сказал дежурный офицер, майор с фамилией, которую граф Ежит никак не мог запомнить и в очках в тонкой золотой оправе — я открыл кабинет…
На последние слова граф Ежи резко остановился
— Кто ожидает?
— Велели не сообщать.
Понятно…
Собственно говоря — граф Ежи и не удивился, увидев в своем кабинете сухощавого, с иголочки одетого пана Збаражского из "безпеки войсковой". Он нервно ходил по кабинету, услышав как открывается дверь — продолжил ходить.
— Доброго здоровья, пан Збаражский — мутная волна злобы на этого человека просто душила, не давала жить.
— Доброго здоровья и вам — буркнул Збаражский — зачем вы это сделали?
— Затем, что нечего!
— Что значит — нечего? Вы понимаете хоть — что вы натворили?
— Я всего лишь покарал подлеца и ублюдка.
Збаражский вышел из себя — он резко хлопнул ладонью по столу, граф впервые видел, чтобы он был в таком состоянии. В замкнутом стенами помещении это прозвучало как выстрел.
— Всего лишь? Всего лишь?! Вы так спокойно об этом говорите, что право — мне становится страшно.
— А мне становится страшно, пан полковник, оттого что мы видим зло и ничего не делаем, чтобы покарать его!
— Работа полицейского заключается в том, чтобы разматывать клубок до конца а не отрывать от него первую попавшуюся нить! Вы должны были втереться к нему в доверие и узнать, с кем он работает, кто поставляет ему наркотик, кто связан с ним! Вот что нужно было сделать, нам нужна вся банда, а не только профессор!
— Это то я как раз узнал… — мрачно сказал граф — вам известен некий пан Жолнеж Змиевский?
Збаражский остановился, повернулся к графу
— Кто?
— Жолнеж Змиевский. Этот пан судя по всему промышляет наркоторговлей, и по крупному. Профессор работает на него. И более того — по мнению пана Ковальчека пан Змиевский является сотрудником полиции или спецслужб.
Збаражский все более успокаивался
— Он сам вам об этом сказал?
— Да, сам. Вы знаете пана Змиевского?
— Нет, но узнать будет нетрудно. И все равно — вам не стоило его убивать, теперь у нас нет свидетелей против этого Змиевского, придется начинать все с начала.
— Простите… — графу Ежи показалось, что он что-то недопонял
— Нет свидетелей, говорю. Возможно вы считаете, что беспека может хватать людей каким ей вздумается — но это далеко не так. Над нами есть надзирающий спецпрокурор, и мы тоже подчиняемся закону. Этот Змиевский — что я ему теперь предъявлю? Ваши слова? Со слов покойного пана профессора Ковальчека? С чужих слов — не примет не один суд.
— Да я не об этом… что значит… покойного пана Ковальчека?
— Да то и значит! Зачем вы его убили?!
— То есть как — убил? — снова не понял граф Ежи — что значит убил? Я его просто избил, а не убил.
Теперь недоуменный взгляд бросил на своего агента пан Збаражский
— Нормально вы его избили. Вы его застрелили, его обнаружили мертвым. Убитым из пистолета!
— Я его не убивал!
Пан Збаражский покачал головой
— Спокойнее, мы не в полиции. Я не прокурор и не судья, убили — ну, что делать…
В следующую минуту граф Ежи сделал два шага вперед и схватил пана Збаражского за грудки, тряханув его как охотничья собака подстреленную утку.
— Я его не убивал, слышишь, ты, курва!! Не убивал!
— Отпустите! — приказал пан Збаражский, не меняя выражения лица
Граф оттолкнул от себя разведчика, так что если бы не стол — тот упал бы на пол.
— Я его не убивал — глухо повторил граф, начиная понимать что произошло непоправимое.
— Тогда кто? — ответил пан Збаражский, приводя одежду в порядок
— А я знаю?! Этот ублюдок торговал наркотиками! Кокаином я у него больше килограмма в унитаз высыпал! Его любой мог грохнуть, любой! Когда я от него уходил, он был еще жив, понимаете, жив! Я ему сказал, что убью, если он еще раз подойдет к Елене или снова начнет торговать и ушел! И все! Вот, смотрите!
На пыльную, неприбранную поверхность стола грохнулся укороченный Наган
— Посмотрите! У меня был этот Наган, я ему им пригрозил! Ткнул стволом в зубы и сказал, что вышибу мозги! Но я не стрелял — видите, все семь патронов в барабане.
— Ну… можно было и перезарядить.
— Понюхайте! Из него не стреляли лет пятьдесят!
Пан Збаражский достал из кармана пиджака платок, навернул на руку, поднес револьвер стволом к носу, понюхал…
— Действительно… курва блядна…
— Что я вам говорил!
Полковник протянул обратно револьвер владельцу.
— Заберите. Насколько я понимаю — он наградной…
— Моего прадеда…
— Тем более заберите. Итак, вы говорите, что не убивали Ковальчека.
— Матка боска, именно это я и говорю уже битых полчаса! Не убивал я его, когда я уходил — он жив был!
— Тогда кто его убил?!
— Иезус ведает! Пусть полициянты и разбираются!
Збаражский тяжело вздохнул
— Уже разобрались… Вы знаете о том, что вы вообще-то в розыске?
— То есть? В каком розыске?
— Пока — по Варшаве… Сегодня утром сторожевик[29] на вас выставили, пока — в пределах Варшавы, но так — и до общероссийского недалеко. У нас программа, она отслеживает всю информацию по лицам, сотрудничающим с вами. Мы вас ищем целый день, где вы были все это время?
— Не ваше дело… — буркнул граф
— Не мое?! Не мое?! Вы хоть понимаете, что с меня за совершенное моим агентом убийство — могут погоны долой! Или неполное служебное — и вперед, стучит паровоз, Сибирь под колесами![30] Какое к бисовой маме не мое?!
— Извините…
Удивительно — но графу в самом деле стало стыдно. Он был воспитан так, что одним из самых тяжких грехов в его системе моральных ориентиров считалось подвести другого человека. Тем более — полковника.