Александр Афанасьев - Меч Господа нашего-5 [СИ]

Говорили по-английски.

Второй раз — он увидел свою спасительницу на следующий день. Полноватая негритянка средних лет, ее плохо было видно. Через окна, заделанные каким-то картоном и осколками стекла сочился дневной свет, вокруг не стреляли, он лежал на каком-то топчане, и ему было жарко. И больно.

— Так…

Женщина с совсем не женской силой повернула его, принялась рассматривать раны. Потом — сдернула повязки, так что он замычал от боли…

— Вот… так.

Судя по всему — женщина была врачом. Она посыпала его рану каким-то порошком, вызывающим жжение, потом — приложила лист какого-то растения и наложила кусок чистой ткани поверх. Потом — привязала все это.

— Вот… так… теперь ложись.

Сержант решил, что дальше скрывать свое знание английского бессмысленно. Если бы его хотели убить за то, что он здесь сделал — его не стали бы лечить. Возможно, от этой женщины он узнает, где он и в чьих руках…

— Вы… говорите по-английски… — вытолкнул через пересохшее горло сержант.

— Ого.

— Дайте… попить.

Вода была в старой пластиковой бутылке, теплая и противня. Но сержант пил и пил, пока его спасительница не отняла бутылку.

— Все… хватит. Пока больше нельзя.

— Кто вы?

— Я… Алима. Меня так зовут…

— Необычное… имя.

Негритянка улыбнулась.

— О… перед нами кавалер… гроза женских сердец.

— Кавалер… — для сержанта это слово было необычным, хотя он понимал, что оно означает.

— Да… Так когда то здесь называли галантных мужчин. Я на четверть итальянка.

Сержант понял, что она не врет. Хотя кожа темная — но черты лица скорее европеоидные, чем негроидные. Женщине было больше тридцати, но меньше сорока.

— Кто вы?

— Сейчас… знахарка.

— Знахарка? — это слово он не знал.

— Да, знахарка. Так теперь здесь называются врачи. Когда-то у меня была целая больница. Я училась… в Советском союзе.

Советском союзе…

— Как я… сюда попал?

Негритянка нахмурилась.

— Я подобрала вас на улице. Вы попали в перестрелку… там убили генерала. Вы никому не были нужны, и я вас подобрала. Принесла сюда…

Убили генерала…

— Но зачем…

— Хватит слов. Отдыхайте.

И женщина ушла.

— У тебя есть муж?

Алима пошевелилась в темноте.

— Что за вопросы…

— Просто интересно…

Они лежали в ночной темноте, прижавшись друг к другу. Где-то на улице — уныло и жутко строчил одинокий автомат.

— Был… — после нескольких минут тишины сказала Алима.

— Его… убили?

— Да, убили. Он был директором телерадиокомпании. Повстанцы, когда пришли сюда — расстреляли его за то, что он говорил за диктатора Барре. Он думал, что сумеет им объяснить… это была просто работа, только и всего. Но им не нужны были объяснения. Они поставили его на колени перед камерой и выстрелили в голову. Меня заставили смотреть…

— Извини.

— Ничего. Это сделал мой народ. А не твой. А мой сын погиб на улице, когда началась перестрелка между этими… и американцами. Я так и не знаю, от чьей пули он погиб.

— Я американец, американский солдат — неожиданно даже сам для себя сказал сержант — из морской пехоты.

— Я это поняла… — сказала Алима… — ты не такой как местные. И говоришь по-английски как американец.

— И ты… все равно спасла меня?

— Я же не знала…

— А если бы знала?

Алима долго молчала.

— Все равно бы спасла — сказала она.

— Но почему?

И снова молчание…

— Когда американцы пришли сюда… они пришли сюда чтобы защитить нас от нас же самих. Я говорила с ними… офицер распорядился, чтобы мне давали лекарства со складов и помогли с открытием больницы. Это было до того, как ваши солдаты… попали в засаду в городе. Потом — мне пришлось скрываться… потому что меня хотели убить. Мне и сейчас приходится скрываться.

— Почему? Потому что ты взяла лекарства у американцев?

— Нет, потому что лечила людей. Местные считают, что нельзя лечить людей лекарствами, которые есть у белых. Те, кто приходит ко мне со своими болезнями, делают это тайно. Местные считают, что тот, кто лечит людей, идет против воли Аллаха. Если человек заболел — это в воле Аллаха, а врач нарушает его волю.

— Господи…

— Таков мой народ…

Теперь уже молчал сержант.

— Ты знаешь, что я сделал?

— Мне это неважно.

— И я не могу здесь оставаться. Мне нужно вернуться к себе домой.

— И это мне неважно…

Тряпки не горели, даже щедро политые керосином. Сержанту пришлось поджигать несколько раз, прежде чем на берегу разгорелся костер.

Он подбросил в него выброшенный на берег и просохший древесный хлам. В нескольких шагах от него — тяжко дышал океан.

Им пришлось ждать больше часа, прежде чем сержант услышал далекий едва слышный рокот. К ним — приближались две, почти невидимые в темноте скоростные резиновые лодки с жестким днищем…

Одна из лодок ткнулась носом в берег, с нее выскочили четверо — в черных гидрокостюмах с автоматическим оружием, приборами ночного видения. Вторая лодка — очевидно, со спаркой ротных или с крупнокалиберным пулеметом — осталась в кабельтове от берега, прикрывать высадку.

Мощный, сфокусированный луч света высветил их на мгновение и тут же погас.

— Сержант морской пехоты Бунт?

— Так точно — ответил сержант.

— Кто с вами?

— Дружественное население…

— Сэр, три минуты, не больше. Здесь опасно оставаться.

Они посмотрели друг на друга. Говорить было не о чем.

— У тебя там может быть настоящая больница. Большая больница — сказал сержант.

— Знаю. Но кто будет лечить людей здесь?

Сержант попытался вложить ей в руки пояс с остатками денег, она с яростью оттолкнула его.

— Я же сказала — не возьму!

Черт…

— Эй, парни, у вас есть комплект медика?

— Да, сэр — сказал один из морпехов из "группы прямого действия" — я санитар отряда.

— Тащите сюда! И аптечки тоже, они уже не понадобятся.

Тюлени удивленно повернулись к нему.

— Живо!

Командир четверки кивнул — и через минуту у ног Алимы лежал целый рюкзак с полным комплектом полевого медика, предназначенным для обработки как минимум двадцати тяжелых ранений и несколько аптечек.

— Прости за все, хорошо?

Алима отвернулась.

— Иди с миром…

Сержант пошел к лодке, опираясь на суковатую палку, там его приняли, помогли забраться. Следом, один за одним — перевалились за борт тюлени, не прекращая держать под прицелом своих автоматов окрестности.