Панцирная пехота - Денис Громов

Он сидел у палатки и подшивал воротничок - медленно, неловко, левой рукой помогая правой, потому что после контузии у него ещё дрожали пальцы.

- Ткаченко, поди сюда.

- Товарищ старший сержант.

- Сядь и не вставай. У меня к тебе разговор не по службе.

Он опустился обратно и отложил гимнастёрку.

- Взвод у тебя, - произнес я. - И останется у тебя, я обратно не приду.

- Дык это ж...

- Ткаченко, слушай. Порядок, который мы завели, ты через месяц упростишь.

Он вскинулся.

- Не упрощу! - вскинулся он.

- Упростишь. Не со зла, - я сел на землю напротив. - Ты его не придумывал, значит, ты не знаешь, зачем в нём каждая мелочь. И когда тебе станет некогда, ты выкинешь то, что покажется лишним.

- А чего покажется лишним?

- Счёт вслух, - обронил я. - Он всегда первым кажется лишним. Потому что люди и так знают, кто где, и потому что вслух считать неудобно и голос садится.

Ткаченко подумал.

- А зачем он тогда нужен? - не понял Ткаченко.

- Затем, что на третьей минуте ты перестанешь знать, кто где, - пояснил я.

Он молчал.

- И вот тебе просьба, - прибавил я. - Не как командиру, а по-человечески. Когда решишь его выкинуть - сперва попробуй один заход без него и засеки время.

- И всё?

- И всё, - подтвердил я. - Больше ничего не прошу.

Ткаченко поднял гимнастёрку, повертел её и положил обратно.

- Товарищ старший сержант, а можно я спрошу?

- Спрашивай.

- Вы почему обратно не приходите? - не отставал он. - Взвод же вас ждёт.

Я поглядел на него.

Он спрашивал искренне - на лице у него не было ни укора, ни жалости.

- Потому что Гурьянов прав, - признал я. - Я вам сейчас нужен не как командир.

- А как же тогда?

- Как тот, кто строит. Чего строить - пока не знаю, узнаю на месте.

***

Снялись в ночь на восемнадцатое.

Колонна вышла из леса под Карачевом в час пятнадцать и до рассвета шла на запад с погашенными огнями.

Я сидел в кузове второй машины, между ящиками, и глядел, как в темноте проползают деревни.

Их было не разглядеть - только угадывались по запаху. Горелым пахло на подъезде к каждой.

К утру рассвело, и я увидел то, к чему за лето не привык и не привыкну никогда.

Деревни стояли трубами.

Я это уже видел под Орлом, и на дороге к Брянску, и теперь снова - то же самое, только гуще. Мы шли по местам, где немец простоял два года и уходил в этом августе, не торопясь, с толком.

Трубы, ямы, натоптанные тропинки, дым из-под земли.

На третьем часу пути колонна встала - впереди чинили мост, и к машинам сразу подошли бабы.

Они несли варёную картошку в тряпицах и меняли её на что придётся: на соль, на махорку, на нитки.

К нашему борту подошла одна, лет тридцати, в мужском пиджаке, подпоясанном верёвкой.

- Соль есть, сынки? - окликнула она.

- Нету соли, мать, - отозвался Гладышев. - Была, да вышла.

- А спички найдутся? - не отставала она.

- Спички дам, - откликнулся Гладышев.

Он полез в карман, достал коробок, отсыпал половину в подставленную ладонь и половину оставил себе.

Баба сунула ему в руки узелок с картошкой, и он взял, потому что не взять было нельзя.

- Мать, - окликнул Ткаченко. - А немец давно ушёл?

- В августе, - отозвалась она. - Двадцатого числа.

- И как уходил?

Она подумала.

- Тихо уходил, - припомнила она. - Мы думали, они жечь станут, у нас соседи говорили, что в Городище всё пожгли. А эти не жгли.

- Совсем не жгли?

- Совсем. Только колодец засыпали, а больше ничего. Мы уж радовались.

Я перегнулся через борт.

- Мать. А колодец у вас один был?

Она подняла на меня глаза.

- Один, - подтвердила она. - Он у нас на всю деревню один, ещё дедами копанный.

- И его засыпали?

- Засыпали. Землёй и камнями, доверху. Мы теперь на речку ходим, а до речки полторы версты.

Я слез с борта.

- Ковалёв, ты куда? - окликнул Ткаченко.

- Погоди минуту.

Я подошёл к бабе.

- Мать, вы его откапывать не пробовали? - насторожился я.

- Дык пробовали, - развела она руками. - Мужиков нету, - вздохнула она. - А мы вчетвером неделю копали и бросили. Он глубокий, там саженей шесть.

- И далеко успели?

- Аршина на два, не больше, - призналась она. - Земля-то мёрзлая не мёрзлая, а слежалась, и камни там, здоровые. Мы вчетвером неделю, а потом Дарья спину сорвала, и мы бросили.

Она поглядела на меня.

- А что?

Я поглядел на деревню - четыре двора и трубы.

- Мать, - выговорил я. - Вы туда больше не лазайте.

- Это отчего же?

- Оттого, что немцы колодцы просто так не засыпают, - объяснил я.

Она смотрела на меня, не понимая, и по лицу её было видно, что она уже прикидывает, не порченый ли я и не отойти ли подальше.

А я стоял и понимал совершенно отчётливо: колодец на всю деревню один, деревня без воды не живёт, и человек, который засыпал этот колодец, знал ровно две вещи.

Что его будут откапывать.

И что копать будут долго, потому что мужиков нет.

- Ткаченко! - окликнул я. - Пошли двоих к капитану Ляшко. Пусть доложит: в деревне засыпанный колодец, требуется проверка сапёрами.

- Дык мы ж уходим!

- Значит, пусть передаст по команде. Пусть оставят кого-нибудь из хозяйственной команды с запиской.

Я повернулся к бабе.

- Как деревня-то называется? - окликнул я.

- Малые Дворики, - отозвалась она. - Мы к Городищенскому сельсовету приписаны.

- Запомнил, мать. Малые Дворики.

Колонна тронулась через двадцать минут.

Я записал название в тетрадь - на последней странице, где у меня шли записи не по службе.

А ниже приписал:

«Он засыпал колодец, зная, что бабы станут откапывать.

Значит, он думает не про то, кто придёт с оружием.

Он думает про то, кто придёт с лопатой».

Про Малые Дворики я потом узнал в декабре, из письма.

Но об этом позже.

А в тот день