Александр Мазин - Варвары

Глава тринадцатая

Травстила-кузнец. О законе гостеприимства

— По обычаю, их надо в лучшем доме принимать, — настаивал Ханала. — Как ты Одохара или Стайну принимаешь. Или еще кого из вождей. Хоть и чужие они, но — боги.

— То-то и оно, что чужие, — Хундила-старейшина погладил бороду. — Примешь чужих богов в свой дом — свои боги обиду затаить могут. Да и боязно это — чужих богов в дом звать. А не позвать — они и разгневаться могут.

— Точно-точно! — встрял рябой Хиларих. — Разгневаются боги — и село разметают! А я только-только новый хлев построил…

— Цыть! — прикрикнул на него Фретила. — Что богам до твоего хлева!

— Да они не злые, — вмешался Книва. — Вот, гляньте, меньший бог все время улыбается…

— Ну и что с того? — возразил скрипучим голосом Ханала. — Гепиды вон когда в бой идут — смеются. А в сече — как вепри. Давай решай, Хундила. Негоже богов на берегу держать. Лучше, чтоб они гостями были. Не то разгневаются: начнут молниями кидаться или еще чего. Всех погубят.

— Тебе-то, старый, чего бояться, — пробурчал себе под нос Фретила так, чтобы глуховатый Ханала не услышал. — Уже одной ногой в Хеле стоишь… — и добавил громче: — Закон гостеприимства свят. Коли боишься ты — я к себе их позову.

— Закон гостеприимства — для людей! — возразил Ханала.

— Точно! — поддакнул Хиларих. — По-твоему выходит, Фретила, я всяку болотну нечисть в дом принимать должен, коли в село придут?

— Нельзя нечисть в дом звать! — вмешался Вутерих. — Позовешь — потом не выгонишь!

— Иди штаны постирай! — бросил Вутериху Фретилов сын Сигисбарн. — Гоняльщик!

Вутерих сжал кулаки, но драться не рискнул. Только зыркнул на Сигисбарна исподлобья.

А Хундила все никак не мог решиться: хмурился, бровями шевелил, на чужих богов поглядывал.

— Надо их в богатырской избе поселить, — вдруг сказал Травстила-кузнец.

Все поглядели на него.

— А хорошо ли это? — возразил кузнецу Фретила. — Там сколько лет никто не жил.

— Ничего. Обустроим. А пока суд да дело, пусть Хундила их сначала у себя в доме примет, трапезу с ними разделит.

— А разве боги наше, земное, — едят? — спросил простодушный Герменгельд.

— Вот и поглядим, что они едят, — со значением произнес кузнец.

Но его никто не понял. Да особо и не пытались. Всем известно: кузнец — он только отчасти человек, а отчасти… кузнец. Потому слова его обычным людям не внятны.

— Примет их Хундила, попотчует, беседой займет…

— Так они ж по-нашему — никак! — опять влез Герменгельд.

— Книва поможет, — терпеливо ответил Травстила. — Книва теперь — их. Ему с ними и говорить надобно.

— А с чего ты взял — про сына моего? — озаботился Фретила.

— А кто руку Герменгельда удержал? — напомнил Травстила. — Один Герменгельда остановил, другой свою руку на Книву наложил. Наложил он на тебя руку, Книва?

— Ага! — Книва просиял. — Точно, было такое!

— Вот видишь, Фретила. Значит, сын твой теперь к богам приближен.

Фретила с важностью кивнул. А про себя подумал: «Мудрый человек Травстила. С таким дружить надобно. Пошлю ему поросенка, ежели все обойдется».

Дело ведь такое: поросенка съешь — и нет его. А мудрые слова долго живут.

— Порадуешь богов беседой и трапезой, — продолжал Травстила. — А потом с честью в богатырскую избу проводишь. Самое место богам — в богатырской избе. Ну так что, старейшина, решай.

Боги с интересом слушали. Но видно было — не понимают ни слова.

— Хорошо, пусть так, — видно было: поперек себя шел Хундила. — Пусть Книва их ко мне на подворье ведет. А остальные пускай богатырскую избу протопят. И принесите туда все, что положено.

— Скоро Овида придет, — сказал Травстила. — Он твой дом очистит, не бойся.

Хундила рассвирепел:

— Я не за себя боюсь! Я за вас всех боюсь!

И прочь пошел, не оглядываясь.

Боги любопытствовали. У Книвы что-то вызнать пытались. Боги говорили на шипящем языке.

«Боги ли?» — размышлял Травстила.

Богам вместилище не нужно. Боги и так странствуют, где и как пожелают.

Нет, не боги это. Может, герои какие… Залетные? Тот, что постарше, Травстиле понравился. Кабы еще безбород не был, так и вовсе на Травстилина брата был бы похож. Который в бурге живет. Что безбород — это плохо. Неправильно. Сразу чужого видать.

Когда обратно в село пошли, Книву с чужаками оставив, Сигисбарн брату украдкой свою рогатину отдал. Травстила видел, но промолчал. Вреда Книве от этой рогатины не будет. И толку от той рогатины тоже не будет, ежели Книва пришлецов всерьез рассердит. Но с рогатиной в Книве солидности больше, следовательно, и тем больше почета.

«Кто бы они ни были, а лишний раз почтить не помешает, — подумал кузнец. — Худа не будет».

Ситуация оставалась по-прежнему непонятной, но Алексей тем не менее почувствовал некоторое облегчение: убивать их не стали. Должно быть, не такие они злые ребята, эти местные староверы-викинги.

Но тут его взгляд наткнулся на нечто, свидетельствующее о том, что добродушие не всегда свойственно аборигенам.

Шагах в тридцати, прямо в болотной грязи, лежал мертвец.

Черепанов ухватил его за куртку, перевернул…

Коршунов сглотнул. Зрелище было еще то.

Это был мальчишка. Не старше Книвы. И горло у мальчишки было перерезано от уха до уха.

Геннадий присел на корточки перед убитым.

Книва топтался рядом. Видно было: очень хочет услужить, но не знает — чем.

— Нидада, — пояснил он, показывая на труп.

— Что делать будем, товарищ подполковник? — без энтузиазма поинтересовался Алексей.

— Нидада… — пробормотал Геннадий. — Ну да, конечно, кто не знает Нидаду… Да… — Он выпрямился. — За что же его так? — спросил он, сопроводив вопрос соответствующим жестом.

И из Книвы хлынул словесный поток. Дык!.. Чувства прямо переполняли пацана. Дык!..

Он прыгал, бегал, даже упал несколько раз. Очевидно, «описывал» деяния убитого, приведшие того к преждевременной кончине. Бурные были деяния. И явно криминального толка. Закончились же они… Сами видите — чем. Вот так оно все и вышло.

Тяжело дыша, Книва переводил тревожный взгляд с Геннадия на Алексея и обратно: ну как? Понятно изложил?

— Генка, ты хоть что-нибудь понял? — спросил Алексей.

— Не уверен. А ты?

— Я тоже ни фига.

— Каумантиир! — воззвал Книва к Геннадию.

Несмотря на жуткую абсурдность всего происходящего, Алексей не удержался, фыркнул.