Дмитрий Данилов - Гвардеец (Оболганная эпоха)

- У тебя ещё будет возможность стать с ним с очей на очи, - заявил чиновник, намекая на очную ставку.

- Прекрасно. Тогда обратите внимание на рану поручика - его застрелили со стороны спины, в то время, как я держал его на руках. Более того, при мне и оружия-то огнестрельного не было. Уверен, в показаниях свидетелей это отражено.

Фалалеев сверился с записями и наморщил нос. Судя по его недовольной роже, я был прав, с этим не поспоришь. Но деньги Огольцова отрабатывать надо.

- Запиши в протокол, что подозреваемый во всём запирался как замёрзлый злодей. Приступаем к розыску.

Палач лязгнул огромными клещами. До меня дошло, что под 'розыском' понимается не что иное, как пытка. Сердце бешено заколотилось, по хребту прокатились капли холодного пота. Вот он - момент истины.

Писец удивлено посмотрел на чиновника и растерянно пробормотал:

- К розыску, Пётр Васильевич? Так на то ведь дозволение Андрея Ивановича быть должно... Как без него-то...

- С Андреем Ивановичем я завсегда договорюсь, - спокойно произнёс чиновник. - Давай-ка, Архип, на дыбу подвесь энтого. Пущай на себя пеняет. Виска, она правду покажет.

Надеюсь, услышав эти слова, я не побледнел как мел.

Меня подтолкнули к дыбе, завернули руки за спину. Палач накинул на них петлю, другой конец перекинул через крюк в потолке и резко потянул. Ноги оторвались от земли. В плечах что-то хрустнуло, от напряжения глаза едва не полезли из орбит, я ощутил страшную боль в выворачивающихся суставах и дико заорал. Так плохо мне ещё никогда не было.

Я вопил как оглашённый, хрипло хватал ртом воздух. Сил хватало только на то, чтобы не выдать себя с потрохами, не взять чужую вину, не навести поклёп. Рёбра трещали, руки не ощущались, мышцы не справлялись с нагрузкой, тело пронизывала острая боль.

Ой, мама, не могу... не могу больше. Как больно! Скорей бы всё закончилось... Гады, сволочи! Чтоб вас! И почему я?! Почему со мной?! Что же я такого сделал?! За что наказание?!

- Аааа! - сердце едва не выпрыгнуло из груди.

- Не говорил ли ты слов хулительных, сим заставив Звонарского руку на тебя поднять? - вопрошал раскрасневшийся Фалалеев. - Не поносил ли высокую монаршую особу? Неспроста же Звонарский противу тебя шпагу обнажил.

- Ничего такого я не говорил.

- Врёшь, мерзавец.

- Отпустите. Нет на мне вины. Я лишь защищал свою жизнь... Больно мне... Что же вы делаете?!

Фалалееву очень хотелось превратить дело из уголовного в политическое. И что тогда? Смерть, вырывание ноздрей, каторга, Сибирь? Может, взвалить на себя всё, признаться даже в том, что не делал, лишь бы избавиться от муки. Нет, я должен бороться, чего бы это ни стоило. Старайтесь, старайтесь, скоты. Издевайтесь. Отольются кошке мышкины слёзки. Ой...больно, больно как! Меня же инвалидом сделают. Козлы!

Я отчаянно матерился, но ругательства лишь распаляли мучителей, наслышавшихся в этих стенах такого, что мне и не снилось. Вряд ли их удивили мои трёхэтажные конструкции.

- Винись, а то огнём жечь буду! - рыкнул Фалалеев.

Я замычал как корова. На что-то другое при всём желании уже не способен. Вымотали, скотобазы!

- Что, что он сказал? - подпрыгнул чиновник.

- Запирается, - смущённо произнёс палач. - Ну да ничего, Пётр Васильевич, я ему сейчас встряску устрою. Запоёт аки соловей в роще.

- Устрой, Архип, устрой, голубчик, - с очень нехорошими интонациями сказал Фалалеев. - И веничком горящим по спине проведи.

Пришёл черёд удивляться палачу:

- Так тож в третий раз положено.

- Делай, Архип, что сказано. Давай-ка встряхни субчика, - разозлился чиновник.

Я заскрипел зубами. О том, что такое 'встряска' мне доводилось читать: верёвку, висящего на дыбе, слегка отпускают, потом резко натягивают, что может привести к переломам в локтях. Всё, амба... Ноги вновь коснулись пола. Сейчас, сейчас... Я зажмурился, в тайне надеясь, что умру от разрыва сердца, и пытка закончится.

- В чём дело, Пётр Васильевич? - от голоса вошедшего веяло энергией, добродушием и... огромной силой.

Я открыл глаза и увидел сжавшегося в комочек Фалалеева. Над ним нависал сухощавый мужчина высокого роста, со слегка вытянутым лицом, увенчанным высоким умным лбом; гладко выбритый; с почти незаметной ямочкой на подбородке, (второй едва намечался); нос длинноватый, исчерченный на переносице поперечной складкой, со своеобразным, будто живущим собственной жизнью, кончиком. Под карими насмешливыми глазами круги, как у уставшего, хронически не высыпающегося человека.

- Что за безобразие творите, господин Фалалеев? - вновь с почти искренней шутливостью спросил вошедший, но чиновник лишь нервно сглотнул и не сразу нашёлся, что ответить.

- Мы, то есть я...

- Позвольте взглянуть в допросный лист, - вошедший протянул руку. - Уж не по первым ли двум пунктам расспрашиваете?

Голос стал строже.

- Только подбираемся, Андрей Иванович. Злодей упирается, так мы его того... на дыбу, - опомнился Фалалеев.

Андрей Иванович... Понятно, к нам пожаловал собственной персоной начальник Тайной канцелярии генерал Ушаков. Фигура интересная, сумевшая усидеть в своём кресле, несмотря на все дворцовые перевороты. Это, знаете, о многом говорит. Непрост был Андрей Иванович, не прост...

- А меня спросить - что, забыли? - недобро прищурился Ушаков.

- Андрей Иванович, беспокоить не хотели. Вы ж двое суток здесь дневали и ночевали, только уехали к себе домой вчера по вечеру, зачем вас тревожить? Душегубец это, убил вместе с подручным сразу четырёх, из них двое шляхетского роду.

- За что же ты, ирод, людей жизни порешил?- заинтересовался генерал.

- Да за то, что они сами хотели меня на тот свет спровадить, - морщась от дичайшей боли, с трудом шевеля губами, произнёс я.

Генерал полистал протокол допроса, нервно покусывая губы, вернул документы Фалалееву и коротко бросил:

- Не похоже, что брешет. Разве немец на такое пойдёт? Тут нашим, российским духом пахнет.

- Вот мы и выясняем правду, - залебезил чиновник.

- Позаботьтесь повальный обыск у Звонарского на дому устроить.

- Всенепременно, Андрей Иванович, - кисло ответил Фалалеев.

- А немца снимите с дыбы, вправьте кости, покуда не поломали, - распорядился Ушаков. - Лекаря позовите, чтобы в порядок его привёл. Токмо сами не вздумайте. Не столько лечите, сколько калечите. Слышь, Архип?

Палач закивал как китайский болванчик.

Ушаков продолжил:

- Обязательно хорошего медикуса кликните - Генриха Карловича. Я недалече его видел.

- Андрей Иванович! - взмолился чиновник.

- Что - 'Андрей Иванович'?! - разозлился генерал. - Много на себя взяли, Пётр Васильевич. Самоуправство это. Рази не так? А самоуправства я не потерплю. Бардак развели! Распустил я вас, окаянных, распустил. Раз ушёл Ушаков домой, значит твори, что вздумается. Ан нет, выкусите, - он сложил кукиш и сунул под нос Фалалееву. - Не на таковского напали, милостливый сударь. А ведь не думаете, что стоит мне только захотеть, и вы местами поменяетесь: тебя на дыбу подвешут, а его в канцеляристы определят. Так, Фалалеев?