Мушкетерка - Лили Лэйнофф

— Мадам, ваша дочь потрясена горем. — Маршал сдернул шляпу с головы и прижал к левой стороне груди. — В извинениях нет необходимости. Она еще ребенок и, очевидно, была очень близка с отцом. Ее вспышка вполне объяснима.

Все мое тело горело. Как бы я хотела, чтобы все они почувствовали на себе, каково это — когда ты весь горишь.

— Откуда вам знать? С чего вы решили, будто знаете, что я чувствую?

Я не такая, как моя мать. Я не могла бы поддерживать весь этот разговор, как она, буквально допрашивать месье Аллара и маршала, задавать все эти вопросы о месте преступления, о мотивах и подозреваемых. Я не могла бы, подобно ей, ронять слезы дозированно, словно мушкетные выстрелы. Моя боль просто не умещалась в слезы. Мое горе было так велико, что могло поглотить целые города — города, населенные людьми, которые знали моего отца лишь как мушкетера в отставке. Они не знали, что он любил своих сослуживцев больше, чем славу. Они не знали, каково это — видеть его улыбку. Они не знали, что он всегда был рядом, чтобы подхватить меня.

«Я вернусь завтра до заката. Ты даже не успеешь толком на меня позлиться».

Я бросилась к двери, натыкаясь по дороге на стены. Головокружение было таким сильным, что я с трудом удержалась на ногах, пока преодолела гостиную и коридор. Откуда-то издалека до меня донесся голос матери, которая просила визитеров уйти и сообщала, что приедет завтра утром, чтобы забрать тело.

Я вылетела наружу через парадную дверь. В кромешную ночь. Под небо, усеянное кинжалами звезд. В темный новый мир.

На какое-то время я выпала из реальности. Ненадолго, но тем не менее.

Меня привел в чувство перестук колес по мостовой — жуткий звук, постепенно удаляющийся за пределы слышимости. Прошло не больше нескольких минут, но мне они показались часами.

С этой стороны дома царил густой мрак. Здесь было совсем мало окон, и свет от свечей, пробивавшийся сквозь закрытые ставни, был совсем скудным.

Таня.

Это папин голос. Он звучал непривычно, но я узнала его. Почувствовала всем своим существом.

— Papa?

Возвращаясь обратно в дом, я несколько раз прислонялась к дереву, чтобы отдохнуть. В конце концов я оказалась на подъездной дорожке, у самого начала изгороди. Дом резко выделялся на фоне ночного неба и словно смотрел на меня глазами-окнами, в которых горели свечи.

Таня. Таня. Таня.

— Хватит! — выкрикнула я, схватившись за голову. Но мое имя повторялось снова и снова, его голос звучал так близко, словно он стоял прямо у меня за плечом.

Я ненавидела его. За то, что он оставил меня. За то, что нарушил обещание. За то, что не смог победить каких-то бандитов.

Я ненавидела его за то, что он не дал мне возможности с ним попрощаться.

Я ухватилась за столбики изгороди и попыталась разломать их в щепки, раскрошить пальцами подточенное непогодой дерево, и в конце концов оно начало поддаваться.

— Таня, где ты? Таня!

Кто-то дернул меня за руку, и я, потеряв равновесие из-за сильного головокружения, упала навзничь. Руки саднило.

— Таня.

Я заморгала. Моя мать была вся в слезах.

— Я… — Мой голос надломился. Щепки расцарапали мне ладони, впились в кожу, словно иголки, и застряли под ногтями. Указательный палец на левой руке потемнел и распух. Когда я попыталась выпрямить его, кость словно обожгло огнем.

Мать отвела меня на кухню, зажгла свечу и тяжело вздохнула, разглядев, в каком состоянии мои руки. На мгновение — чудесное и мучительное — я снова услышала голос отца: «Что ужасного в разрушениях, которые могут учинить твои руки? Ты фехтовальщица. Неужели ты думаешь, что с врагами мы поступали иначе? Хлопали по плечу за хорошую драку и отправляли домой?»

Мама искала что-то в темной глубине шкафчика. В кои-то веки головокружение и спутанность мыслей оказались даже кстати.

Сверкнул пинцет, металл коснулся моей кожи и отпрянул, моя мать вся сжалась от напряжения. Свободной рукой — не той, которую она обрабатывала, — я потянулась и погладила ее дрожащий кулак. Никогда раньше мне не приходилось ее утешать. Я просто не знала как.

— Прости. Я не подумала. — Мои истерзанные пальцы дрогнули.

Она покачала головой. Костяшки ее кулаков были испачканы кровью.

— Ничего, Таня. Ничего.

Я погрузилась в свои мысли до тех пор, пока она не наложила аккуратные свежие повязки на мои ладони и шину на распухший палец левой руки.

— Мы поговорим об этом утром.

— Maman…

Но она просто ушла. Оставила меня самостоятельно выбираться из кухни — я привычно протянула руку в сторону, но там не было никого, кто мог бы меня подхватить.

Накануне она промыла мои раны розовой водой. Так мило. Теперь, когда я продирала глаза в ярком утреннем свете, этот навязчивый приторный запах пробивался сквозь пульсирующую боль в голове.

— Maman? — хрипло позвала я.

Реальность снова обрушилась на меня. Вчера она сказала маршалу и месье Аллару, что заберет отца… его тело. Я не ожидала, что она оставит меня дома одну. Что не возьмет меня с собой. Что не захочет поехать вместе. В коридоре было тихо, в гостиной было тихо, в прихожей царила тишина. На подъездной дорожке было тихо. Но остатки изгороди громко заявляли о себе множеством щепок и обломков. Теперь, при свете, были видны пятна крови на деревянных кольях, на камне.

Даже в конюшне было тихо. Меня тянуло туда с такой силой, будто к ребрам привязали веревку.

Пустое стойло Бо уставилось на меня. Вместо того чтобы направиться за своей шпагой, висевшей в конце ряда, я подошла к началу, где размещались папины клинки, к шпаге с гардой из полированной бронзы. В ней отразилось мое лицо, расплывчатое и будто распавшееся на фрагменты, но тем не менее мое.

Первые мгновения были самыми трудными — шпага оказалась тяжелой. Бинты мешали мне держаться за рукоять. Я согнула колени, правильно поставила ступни. Расправила плечи. Расслабила руку. Приняла стойку, а затем сделала резкий выпад, целясь клинком в тряпичный манекен. Клинок не нашептывал мне воспоминания, но отец словно присутствовал в его движениях, снова и снова подсказывал мне, как нападать и отступать.

Ободранная ладонь правой руки молила о пощаде. Внезапно я заметила движение за окном, на золотистые доски пола упала тень.

— Таня?

Я выронила шпагу. Несколько дней назад это стоило бы мне целого вечера вышивания. Отголосок папиного смеха