Александр Трубников - Черный Гетман

Все понявший волк, всерьез готовясь к завершению загона, обежал вокруг, и перегородил дорогу. Теряя сознание, Ольгерд глянул серому прямо в глаза. В выражении изготовившегося к броску хищника не было привычного хитровато-простецкого прищура. Он смотрел на добычу хмуро, оценивающе, видя в ней уже не живое существо, а набивающее брюхо горячее мясо. И это выражение было точь-в-точь таким, каким смотрел на Ольгерда главарь — Душегубец. По спине у Ольгерда пробежал мороз. Он вспомнил наконец, где видел раньше этого человека и он на время позабыл про боль и усталость.

По глазам полоснула вспышкой череда оживших воспоминаний. Тяжелые ворота отцовского городца словно сносит половодьем, и внутрь врывается озверевшая конно-пешая лава. Со всех сторон грохочут пищали. От факелов, заброшенных на крышу дома, вверх вздымается дымный столб.

Он, мальчишка, приехавший к родителям на лето из монастыря, где обучался чтению и письму, прячется в заросшем лебедой узком простенке меж баней и сараем. Неравный суетливый и заполошный бой мелькает перед ним криками и беготней. Он не сразу понимает, что валяющиеся то здесь то там бесформенные кули — это убитые люди.

Бой закончен, победители весело переговариваются друг с дружкой. Окровавленного отца подводят под руки к лошади. В седле — Душегубец, только моложе и злее, чем тот, с которым Ольгерд расстался несколько дней назад. Смотрит, ухмыляется. Бросает коротко:

— Удавить.

Дальше прикушенная губа, вкус крови, тело отца, извивающееся в приметанной к воротам петле. Мать, бросившаяся на обидчиков с охотничьим ножом. Выстрел и расплывающееся на сарафане пятно…

Покидая разоренный горящий двор, главарь оглядывается и смотрит прямо туда, где прячется Ольгерд. До смерти испуганный мальчик вжимается в лебеду, но не может сдержаться и поднимает глаз, перехватывая точно такой же взгляд, каким смотрит на него сейчас волк.

Волк отворачивается, недовольно рычит. Он удивлен и растерян. Потому что во взгляде у Ольгерда нет больше готовности умереть. Ольгерд знает, что должен выжить любой ценой. Для того, чтобы найти погубителя и отплатить ему кровь за кровь, смерть за смерть.

Ольгерд глубоко дышит, чтобы набраться сил и движется прямо на волка. Тот ворчит, еще не решив, уступать ли дорогу. Но здоровая нога цепляется за спрятавшийся в траве корень. Пытаясь удержаться на ногах, Ольгерд переступает. В ногу снова стреляет, теперь уже острой и нетерпимой болью. Он опускается на здоровое колено, одновременно с этим читая в глазах у волка принятое решение. Ощущая лицом движение воздуха от распластавшегося в прыжке зверя, Ольгерд, почти не надеясь на спасение, выставил перед собой сжатую в руке острогу.

Волк, налетев плечом на заточенный конец, взвизгнул и отскочил. Сверкнул желтыми глазами, поднял верхнюю губу, показал клыки, припал на передние лапы и снова мягко, по-кошачьи прыгнул, метя прямо в горло.

В ноздри резко ударило мокрой псиной. Ольгерд, оттолкнувшись сдвинулся в сторону, но от удара уйти не смог. Острые зубы впились в предплечье. Волк рванул клок мяса, отпрыгнул. Боль была такая, что мир съежился до одних лишь желтых, осатаневших от крови звериных глаз.

Волк, прихрамывая, шаг-за шагом, подбирался к нему полукругом, готовясь к третьему прыжку, который теперь уж точно обещал стать последним. Ольгерд лежал, намертво сжав в руке последнюю свою надежду — найденный на поляне нож.

Потом случилось чудо. Зверь, напрягшийся уже для броска, прислушался вдруг к чему-то, рассержено заворчал, развернулся и, не оглядываясь, шустро запетлял меж деревьев. Едва серый хвост растворился в чаще, до Ольгерда донеслись неразборчивые голоса. Он смог, теряя сознание, разглядеть приближающиеся фигуры, но разобрать кто это — друзья или враги уже не сумел.

Над ним склонились, потом его, кажется, куда-то несли, но отличить где явь, где болезненный морок он уже не сумел. Деревья выстроились в две стены, кроны их соединились аркой и теперь перед ним тянулся длинный шепчущий тоннель, в дальнем конце которого, пробиваясь лучами сквозь ветки, бил яркий свет

Прошел может миг, а может вечность, в которые он чуть не зримо ощущал себя в самой близости от смертельной черты. Очнувшись на короткое время, увидел, что над ним склонился прекрасный ангел. "Стало быть, все-таки в рай" — разрешил он для себя давно назревший вопрос. И погрузился в черноту.

Пуще неволи

Ольгерд очнулся от споривших голосов и понял что жив. Голоса эти навряд ли принадлежали обитателям небесных сфер, и уж не ангелам — точно. Один — надменно-грубый, обращавшийся к собеседнику свысока, другой — тонкий, требовательный, пытающийся что-то доказать но, скорее всего, безуспешно:

— Рана с Антоновым огнем лечению не подлежит. И, ежели она расположена на конечности, то конечность сию полагается скорейшим делом отъять! — вещал надменный.

— Но ведь отъятие ноги, то бишь, ампутасион, в данном случае приведет к летальному исходу! — возражал тонкий. — На плече пациента рваная рана, он потерял много крови. Пациент изрядно ослаб и не выдержит операции.

Надменный фыркнул от возмущения:

— И что же наш знахарь предлагает в данном случае предпринять?

— Здесь помогут геруды, пан лекарь. Геруды, травяные притирки и укрепляющее питье!

В разговоре возникла пауза. Ольгерд было решил, что надменный, названный лекарем, обдумывает предложение тонкоголосого знахаря, однако ошибся. Лекарь просто набирал побольше воздуха в грудь:

— Если бы ты, шарлатан-недоучка, любимцем нашего сотника, то лежать бы тебе уж давно на лавке под батогами за этот спор! Так что иди отсюда подобру-поздорову. Сейчас вот мой слуга принесет инструмент, слуги сотника разобьют во дворе палатку, чтобы горницу кровью не пачкать, кликнем мужиков покрепче, чтоб раненого держали, зальем ему в рот горилки полштофа и приступим, во имя Христа…

Ольгерд, наконец, осознал, что речь идет не о ком-то а именно о нем. Перспектива остаться безногим калекой вызвала немедленный прилив сил и, он тут же раскрыл глаза.

Как выяснилось, надменный голос принадлежал носатому господину в шляпе с высокой тульей и запыленном с дороги цивильном платье. Обладателем тонкого голоса был невысокий круглолицый человечек на вид лет за тридцать, с широким приплюснутым носом и пухлыми губами. Человечек был облачен в подобие монашеской рясы, поверх которой была накинута перетянутая поясом свитка.

— Где я? — прошептал Ольгерд. — От слабости у него мутнело в глазах.

Тонкоголосый знахарь-шарлатан отреагировал на вопрос с неожиданной шустростью. Он округлил глаза и, не дав опомниться собеседнику, метнувшись к дверям, закричал с порога как резаный: