41 - ый год. Часть 2 - Виталий Егоренков
Мы козырнули интенданту, сели в машину и поехали обратно.
Вслед нам злобно лаяли собаки, немецкие овчарки, лучшие друзья людей.
— Какие мысли, Беляков? — спросил я у особиста, напряжённо крутящего руль Опель Блитца.
— Очень серьёзная охрана, товарищ старшина. Так как в Кёнигсберге здесь не получится. Даже если и сможем взять базу штурмом, то положим слишком много людей. Надо думать. — ответил Беляков задумчиво. — Может быть хрен с ней с этой базой? На ближайшие пару недель? Пока немцы не расслабятся?
— А как же наши под Ленинградом? — спрашиваю я. Без ехидства. Мне действительно интересно.
— Будем перехватывать грузы после Риги. По возможности. Ослабим немного давление на наших. — предложил Беляков. — На базу бестолку нападать. Поляжем все сдуру. Красной армии под Ленинградом наши трупы ничем уже не помогут. Может быть это и вовсе ловушка для чрезмерно самоуверенных партизан?
— Согласен, Беляков. Базу оставим на десерт. — решил я. — Будем бомбить вражеские блок посты.
Глава 7
8 августа 41 года 12.50
Со следующим блокпостом вышло не совсем хорошо.
Наши бойцы видимо слишком расслабились от предыдущих успехов, привыкнув гасить фрицев в таких маленьких отрядах практически без потерь, поэтому выходили из машин и окружали немцев довольно небрежно.
В итоге на пустом месте потеряли целых трёх наших солдат. Один из фрицев прежде чем его упокоили, успел бросить гранату.
После боя я собрал горе- партизан кружком и минут пятнадцать выедал им мозг маленькой ложечкой.
После чего заставил копать могилы погибшим, а сам вместе с Беляковым стал допрашивать двух немцев, которых мы оставили в живых.
Один из них, белобрысый молодой ефрейтор, гордо отказался отвечать на вопросы и стал требовать гарантированного Женевской конвенцией уважительного отношения к военнопленным.
Особист его слушал-слушал, затем неожиданно пырнул ножом в горло и грустно сказал оставшемуся рядовому фрицу:
— Твой комрад храбрый солдат… был, но очень глупый. Где мы, партизаны, ему уважение тут оказывать сможем? Как тебя зовут, комрад?
— Ганс… Ганс Шмульке. — испуганно запинаясь ответил фриц. Гибель товарища по оружию его сильно впечатлила.
Кровища очень эффектно хлынула из ефрейтора, выбивая из его соратника остатки храбрости.
— Жить хочется? — спросил особист ласково. Как мать заблудшее, но всё равно любимое дитя.
Ганс согласно закивал. С риском вывихнуть себе шею.
— Ну и хорошо. Рассказывай. — велел особист.
— Что рассказать?
— Про маму, папу, про родимый город, про невесту. — усмехнулся Беляков. — Но лучше сначала про свою службу, про обязанности, про периодичность связи с командованием. И тогда у тебя будут все шансы увидеть своих родных и близких.
Немец быстро рассказал про периодичность созвонов с руководством, про то что через четыре дня их должны будут сменить другие солдаты из охранной дивизии.
— Молодец, комрад, — похвалил его Беляков. — Будешь ты жить долго и счастливо. А пока помоги похоронить наших солдат и своих товарищей.
Работай лопатой, думай как хорошо что хоронят не тебя и не делай глупостей. Невесту как зовут?
— Грета. — запинаясь ответил Ганс, слегка покраснев.
— Если хочешь чтобы она рожала детей тебе, а не какому-то вшивому Фрицу или Эриху, не делай глупостей. — сказал Беляков с суровыми нотами в голосе.
Вдохновив немца подобным напутствием, мы оставили на посту команду в два десятка бойцов и двинулись дальше по дороге, снимать следующие немецкие посты.
Через несколько дней фашисты, обеспокоенные чрезмерными потерями своих караванов, устроят всеобщий шмон, и большая часть моих товарищей на подменных постах погибнет смертью храбрых.
Зато мы ещё на какое-то время оттянем закрытие блокады Ленинграда.
По крайней мере должны оттянуть.
Группа армий Север и так не фаворит по распределению ресурсов среди ставки Гитлера, А так мы еще слегка обмелим этот и так не слишком полноводный ручей.
Тогда может быть трагедия блокады Ленинграда в этом мире будет не настолько масштабной, как в моей реальности.
Сотня-другая тысяч жизней мирного населения стоит того чтобы порвать жопу на британский флаг.
И лучше если это будет не наша жопа, а немецких тыловиков.
На следующей стоянке нам повезло.
Бойцы уговорили меня остановиться возле небольшого озерца, пополнить запасы воды и по быстрому сполоснуться, постирать запасные портки, мундиры.
Всё-таки несколько дней на жаре без водных процедур крайне негативно влияет на психологическое состояние и здоровье солдат.
Поэтому мы занялись мыльно-рыльными делами и едва не пропустили одинокий легковой Мерседес, бодро едущий по дороге на Восток.
Хорошо ещё что Беляков Быстро окунувшись, успел одеться в немецкий мундир и тормознуть машину.
Оттуда вышел гордый как тысяча чертей, бодрый как молодой Боярский, белобрысый чувак в мундире гауптмана Люфтваффе, украшенный медалями как новогодняя ёлка.
— Я тороплюсь, ротенфюрер. Чего вам нужно? — спросил он надменно и недружелюбно.
— Тут шалят партизаны, гауптман, — особист на всякий случай вытянулся по стойке смирно.
— Я разве похож на русского партизана? — спросил гауптман, широко улыбаясь идеально белыми зубами.
— К сожалению, они переодеваются в нашу форму и неплохо говорят по-немецки. — Беляков сделал вид грустный и непреклонный. — Покажите пожалуйста ваши документы и проясните конечную цель поездки.
Гауптман с видимым неудовольствием протянул папку с документами:
— Только поскорее, ротенфюрер, меня ждут русские самолёты и русские окопы. Фон Лееб застрял