МУР 1951 - Сим Симович

— Окружай его! К выходу не пускать! — орал хриплый голос из темноты за котлами.

Урок оставалось пятеро. Все — матерые волки, не раз ходившие на вооруженные прорывы из оцеплений. Они мгновенно рассыпались по полумраку цеха, используя чугунные станины, обвалившиеся своды и кучи мерзлого шлака. Двое начали обходить Платонова справа, через пролом в стене, двое прижали огнем по центру, а пятый лихорадочно передергивал затвор винтовки за дальним котлом.

Алексей бросил пустой карабин — перезаряжать длинную мосинку в тесноте подвала было самоубийством.

В правой руке привычно и тяжело лег штатный наган.

Опер присел на одно колено, закрыв глаза на полсекунды, чтобы восстановить зрение после вспышек, и прислушался. В гулком эхе сводов человеческий голос всегда двоится, но звук передернутого железа не обманешь: в четырех метрах справа, за наклонной двутавровой балкой, кто-то тяжело и сипло дышал, переступая по битому стеклу.

Платонов не стал высовываться под выстрел.

Он помнил геометрию заводских цехов: балка перекрытия шла под углом сорок пять градусов прямо к чугунной станине дробилки.

Сыщик вскинул наган и дважды ударил самовзводом прямо в толстую сталь двутавра.

Тяжелые свинцовые пули с визгом рикошетировали от гладкого металла, изменили траекторию и с глухим хрустом вошли в кирпичную нишу за балкой. Из темноты донесся короткий захлебывающийся вопль — один из обходивших рухнул на колени, выронив обрез охотничьего ружья и судорожно зажимая распоротое рикошетом бедро.

Вторым номером Платонов выскользнул из-за арки, поймал на мушку второго беглеца, метнувшегося к лестнице с финкой в руке, и мягко нажал спуск.

Пуля вошла бандиту в середину груди, опрокинув его навзничь на ступени.

— Сука! Он один! Дави его числом! — взревел оставшийся главарь за котлом, вскидывая трофейный пистолет ТТ.

Двое оставшихся урок рванули на Платонова одновременно с двух сторон, пытаясь взять в клещи.

Это был решающий момент: в барабане нагана оставалось три патрона. Алексей не стал пятиться. Он резко шагнул навстречу левому нападавшему, левым локтем — невзирая на дикую боль в раненом предплечье — сбил ствол направленного на него пистолета вверх, а правой рукой в упор, почти вдавив дуло нагана в ватник бандита, спустил курок.

Глухой выстрел в упор разорвал ткань, осыпав обоих искрами. Бандит обмяк, потянув опера за собой, но Платонов уже разворачивался на пятке, встречая последнего врага.

Последний — коренастый, кривоногий уголовник с перекошенной от ужаса рожей — не стал стрелять. Он попытался метнуть в лицо сыщику тяжелую сапожную швайку, но Алексей ушел корпусом влево, как учил Веру в тире, и двумя оставшимися выстрелами впечатал свинец уголовнику под подбородок.

Тело с глухим стуком шлепнулось в золу костра.

В подземелье воцарилась внезапная, оглушительная тишина.

Лишь трещали догорающие угли, шипел выбитый пулей пар из старого фланца да с потолка мерно капала вода, оттаявшая от порохового жара.

Платонов стоял посреди зала, тяжело дыша, чувствуя, как по виску стекает струйка горячего пота пополам с сажей. Левая рука повисла плетью — швы на предплечье снова лопнули, шерсть москвички промокла от липкой крови, но пальцы правой руки еще крепко сжимали пустой, дымящийся наган.

— Леха… — донесся от чугунной трубы слабый, сиплый стон. — Ты, что ли… чертяга…

Алексей бросился к Громову, опустился на колени в золу.

Достав трофейный складной нож, он перерезал пеньковую веревку, которой цепь крепилась к трубе, и бережно подхватил обмякшее тело напарника. Костя был тяжелым, как мокрый куль с песком, кожа его горела сухим лихорадочным жаром, но здоровый глаз капитана смотрел на Платонова со знакомой, шальной и упрямой усмешкой:

— Ну ты… и копуша, старлей… Я уж думал… к Ленину в мавзолей на свидание опоздаю… Чего так долго?..

— Трамваи плохо ходили, капитан, — хрипло выговорил Алексей, стягивая с мертвого часового сухой полушубок и укутывая дрожащие плечи напарника. — Сабир где?

— Ушел… — Громов с трудом сглотнул кровь, голова его бессильно мотнулась на плечо Алексея. — В четыре утра… снялся с тремя стрелками. Сказал… на Сретенку пойдет… ментовку жечь… чтоб город на уши поставить… Надо уходить, Леха… Сюда через полчаса… их подмога нагрянет…

— Уйдем, Костя. Держись за меня.

Платонов с трудом поднялся, стиснув зубы до скрежета, закинул правую руку Громова себе на шею и рывком взвалил полуживого капитана на спину.

В глазах на мгновение потемнело от боли в раненом плече, ноги подкосились под весом двух мужиков, но Алексей устоял. Шаг за шагом, цепляясь свободной рукой за обледенелые кирпичи, он потащил напарника вверх по разрушенным ступеням — прочь из этой могилы, наружу, в спасительную и беспощадную русскую метель.

Студеная мгла за порогом котельной встретила их диким, ревущим порывом низовой метели. После удушливого порохового чада и жара углей морозный воздух полоснул по обожженным легким сухим ледяным лезвием, выбивая дух.

Платонов пошатнулся, подволакивая ногу в глубоком замете. Костя на его спине висел тяжелой, бесформенной ношей; голова разведчика в драном полушубке безжизненно моталась на плече опера, обжигая щеку Алексея прерывистым, горячечным дыханием. Под ногами хрустел неровный наст, сквозь который сапоги то и дело проваливались в скрытые карстовые провалы и ржавую паутину заводской арматуры.

Каждый шаг давался старлею с глухим, сдавленным стоном. Левое разорванное предплечье дергало тупой, пульсирующей болью, словно в мясо по самую кость вогнали раскаленный железнодорожный костыль. Кровь сквозь пробитый рукав москвички сочилась наружу, мгновенно смерзаясь на ветру в жесткую, стеклянную корку, но разжать пальцы правой руки, удерживавшей Громова за пояс, Алексей не мог — выпусти напарника на снег, и поднять его во второй раз сил уже не хватит.

Они брели через бесконечное белое поле по направлению к Можайскому тракту.

Заводские трубы Шапошникова позади уже растворились в крутящемся снежном мареве, ориентиров не осталось вовсе, лишь далекий, едва слышный перестук колес на железнодорожной насыпи указывал сторону света. Ветер бил в лицо пригоршнями острой ледяной крупы, брови и ресницы Платонова обросли тяжелым колючим инеем. Сознание начинало мерно и монотонно сужаться до одного-единственного маятника: толчок правой ногой, выдох, подтянуть левую, не упасть, только не упасть в этот мягкий, предательский сугроб.

— Леха… брось ты меня к чертовой бабушке… — сквозь вой вьюги просипел на ухо Громов. Голос капитана был едва различим, слова путались в запекшихся губах: — Сам… сам уходи… Сюда урки на выстрелы… подтянутся… Брось, говорю, дурья твоя башка…

— Заткнись, Костя,