Илья Бриз - Сбить на взлете

В летной столовой сначала было тихо, а потом пилоты начали обсуждать сегодняшнюю штурмовку случайно обнаруженной пехотной колонны немцев и как отрывались от тут же спикировавшей на них с большой высоты восьмерки мессеров. Говорили, как сержант Приходько, умудрившийся вовремя заметить напавших со стороны солнца врагов, со своим ведомым Рогозиным — его до войны считали жутким разпи… разгильдяем — смог заставить своими очередями немцев отвернуть. Как выяснилось уже за первые дни войны, фашистские стервятники не очень-то любят маневренный бой — клюнут с большой высоты преимущественно со стороны солнца и, если с первого раза не получилось, уходят. О бывшем батальонном комиссаре не было сказано ни слова, как будто того никогда в полку и не было.

После ужина дядя Витя привел меня в штаб, посадил за стол, положил бумагу, дал свою самописку и продиктовал заявление на имя стоящего передо мной исполняющего обязанности командира истребительного полка майора Коноваленко о добровольном вступлении в Рабоче-крестьянскую Красную армию. После того как я подписал документ, он грустно улыбнулся, наложил свою визу и сказал:

— Возьму грех на душу с твоим возрастом — авось никто не выдаст. И… — такой долгий задумчивый взгляд, — оформлю, пожалуй, над тобой опекунство. Мы с Василием, несмотря на почти десяток лет разницы, сдружились крепко. Возражать, надеюсь, не будешь? — улыбка стала какой-то мягкой и чуть беспомощной.

Сам не понял, что к дяде Вите толкнуло. Кроме него и Елизарыча ведь никого близкого не осталось. Майор прижал к гимнастерке, погладил по голове как маленького и добавил:

— Надо Львовича озадачить — он у нас еще тот крючкотвор. Любые бумажки так составляет, что не подкопаешься.

Потом улыбнулся уже значительно веселее:

— А майор-то НКВД этот нормальным мужиком оказался. Кое-что на тормозах спустил и написал на тебя новое представление прямо командующему армии, которой подчиняется наша авиадивизия. Пожалел, что сам не имеет права таким высоким орденом наградить, и написал, — дядя Витя вдруг как-то загадочно улыбнулся и вдруг огорошил: — Он еще сообщил, что за помощь в добыче весьма ценных сведений о противнике и спасение от него новейшего самолета тебя уже наградили медалью «За отвагу». Поздравляю! — как у меня кости не затрещали от объятий майора, сам не понял. Разобрал слова, что пакет с наградой и документами должны завтра утром прислать. На вечернем построении дядя Витя сам вручит.

Весь следующий день я получал вещевое довольствие, подгонял форму, заполнял какие-то бумаги и зубрил уставы. Елизарыч ругался и хохотал одновременно, так как новоиспеченный красноармеец был закреплен мотористом за истребителем Як-1 с бортовым номером «тринадцать». Пилот, соответственно, майор Коноваленко, а мой непосредственный начальник — воентехник второго ранга Павел Елизарович Кривонос.

На построение после ужина вынесли и развернули полковое знамя. Стоял перед строем полка и зачитывал текст присяги:

— Если же по злому умыслу я нарушу… — ну ведь сдуру про возраст наврал. Не было никакого «злого умысла»…

А майор Коноваленко только улыбался, старательно ковыряя мою гимнастерку предусмотрительно приготовленным коротким тупым шилом, чтобы повесить медаль.

Поздним вечером, когда после маленькой пьянки все уже разошлись, снял и долго любовался кругляшом с тремя самолетиками и двухпушечным танком. На Т-35 чем-то похож. Выложил на ладонь и вынес под звезды. Если там кто-то все-таки есть, пусть видят и знают, что никогда их не забуду. Может быть даже смогу отомстить…

* Соответствует комбригу РККА.

— Объем маслобака?

— Семьдесят четыре… поллитровки.

Он улыбнулся, задумчиво покивал головой и задал следующий вопрос:

— Диапазон изменения шага винта?

— У ВИШ-61П — тридцать пять градусов. От минимальных двадцати двух до пятидесяти семи, — оттарабанил я без запинки.

— Его вес? — состроив хитроумную морду, тут же запросил Елизарыч.

— Сто сорок, — посмотрев на недовольно взлетевшие густые брови, показал язык и добавил: — Без одного кагэ, — тут же объяснил: — Так запоминать проще.

— Числа? — хмыкнул он. — А цвета? Как обозначаются трубопроводы пневмосистемы?

— Ну, тормоза — коричневые колечки, на пушку и пулеметы — белые. Выпуск шасси и щитков, как и сигнальные лампы — зелененькие. Уборка — желтые.

— Аварийный выпуск?

— Щитки, да будет вам, товарищ воентехник второго ранга, известно, аварийно не выпускаются. А на пневмоцилиндры колес идут трубки помеченные красными кольцами. И вообще, дядя Паша, трубопроводы — это проблемы техника самолета, а мое как моториста только компрессор ПК-50. Разве что еще редуктор, который при полусотне атмосфер начинает лишний воздух стравливать.

— Но-но, — покачал он перед моим носом прокуренным желтым пальцем, — ты всю конструкцию аэроплана должен от и до знать.

— Дядь Паша, ну выучил я все нужное, пошли купаться — жарко же. Командир сегодня вряд ли уже куда полетит, а если все-таки надо будет — его Серега выпустит. Машина-то готова.

— Не Серега, а младший сержант технической службы Синицын. И ты, екось-мокось, не вздумай меня дядькой при других прозывать. Только по званию. Здесь воинская часть РККА, а не дома у ма… — он вдруг осекся, замолчал, тяжело вздохнул и начал вставать с положенных на бок козелков. Выпрямился, потянулся, хрустя суставами, и гаркнул во весь голос: — Серый!

Из-под правого крыла Яка, с уложенных в тенечке чехлов, с некоторой задержкой показалась рыжая лохматая голова нашего оружейника. Покрутилась в разные стороны и нацелилась заспанной рожей на Елизарыча:

— Ну, чего?

— Я те дам, чего! Ты как к Красному командиру обращаешься? — нашел, на ком спустить недовольство Кривонос, наглядно подтверждая возможные карательные меры демонстрацией своего внушительного кулака.

Серега очумело вскочил, стукнулся башкой о плоскость — звук то ли от фанерной обшивки, то ли от отсутствия мозгов был гулкий — выбрался из-под крыла и стал напяливать пилотку, чтобы отдать честь. Форменный головной убор оказался криво нахлобучен звездочкой назад.

— И эх, — отмахнулся от рапорта наш техник, глядя на это безобразие, — остаешься при боевой машине за старшего. Ежели что, екось-мокось, — и он вновь показал свою ладонь, сжатую в нечто округло-тяжелое.

Вода в небольшом озере оказалась теплой, но все равно освежала. Я с удовольствием сгонял до другого берега саженками, а обратно возвращался уже не торопясь на спине, поглядывая, как Елизарыч плещется на мелководье — плавать в свои сорок три он так и не научился.