Александр Мазин - Княжья русь

А не намекнуть ли Блуду, кто его выдал?

Когда ближники твои друг друга ненавидят, править легче.

Не сговорятся за твоей спиной.

Нет, не стоит. Блуд на воеводу Серегея и так зуб точит. Пусть лучше думает, что Владимир сам свитки эти добыл. Побоится впредь с князем ловчить.

— Значит, у тебя мое серебро? — осведомился Владимир.

— У меня, у меня, — быстро произнес Блуд. — Всё лежит в сохранности. Все двенадцать тысяч гривен!

Ох, не в добрый час решил Блуд с ромейским посланником сговориться! Знал ведь: проклятый ромей своего не упустит. Викинги еще на корабли не сели, а он уже пишет, что заплатил за них собственные денежки. Сполна, за три тысячи мечей. Да еще, сучий сын, себя не забыл: за каждую нурманскую голову по лишней гривне прибавил. Четыре тысячи гривен чистого убытку. Да и остальные четыре тысячи еще неизвестно, когда ромей отдаст. Собственную казну, считай, до дна опустошить придется. Владимир ждать не будет. Не отдаст Блуд добром — возьмет силой. И еще шкуру спустит!

— Пятьдесят пудов серебра я тебе прямо сейчас отдам, — быстро сказал Блуд. — Остальные у меня в киевском доме лежат. Не серчай: я большую часть серебра ромейского на злато уже поменял. Простишь?

— Прощу, — кивнул Владимир. — Злато мне тоже не помешает.

Но на этом нынешние беды Блуда не закончились.

Серебро забрали: пока что только ромейское — в кожаных тяжелых мешках с ромейскими печатями. О чем князю и доложили верные варяги. Нурманов к серебру подпускать — опрометчиво.

Довольный Владимир направился к выходу… И тут из горницы выскочила простоволосая полуодетая женщина и бросилась князю в ноги.

С огромным удивлением Владимир признал в черноволосой вдову собственного брата.

— Спаси, княже! — взмолилась Наталия, обнимая ноги в остроносых красных сапожках. — Не дай погибнуть племяннику своему!

— Встань, красавица! — Владимир, наклоняясь, подняд Наталию и тут же ощутил жар желания. И не диво: необычайно хороша ромейка. Так бы прямо сейчас и…

— Что она делает здесь? — строго спросил он Блуда.

— Сама прибежала! — мгновенно нашелся боярин. — Хочу, говорит, к тебе в наложницы. Ну я и…

— Лжешь, пес! — яростно закричала Наталия и едва не бросилась на Блуда.

Владимир придержал: обнял покрепче, с удовольствием прижал к себе трепещущее женское тело.

— Лжешь! Прихвостни твои меня украли! Я их запомнила, княже! — Наталия вскинула разрумянившееся точеное личико навстречу Владимиру. — Я покажу!

— Покажешь, — разрешил князь. — Ежели выкрали тебя — накажу строго. Всех!

Владимир со значением поглядел на Блуда, и у боярина опять упало сердце.

— Со мной поедешь, — решил Владимир. — Где одежда твоя?

— Этот забрал, — еще один яростный взгляд в сторону Блуда. — Княже, дитя мое у него, Святополк. Не дай погубить!

— Не бойся, — ласково произнес Владимир. — Кто твоему сыну зло причинить вознамерится, со мной будет иметь дело. Ты понял меня, боярин?

— Не вели казнить, княже! — Вконец сломленный напастями Блуд бухнулся на колени.

— Может, и не велю, — сурово сказал Владимир. — Там видно будет…

— Пустые слова говоришь, — строго произнес Владимир. — Не будет этого никогда.

— Ну так и я твоей никогда не буду! — воскликнула Наталия.

Князь не разгневался. Разрумянившаяся пылкая ромейка казалась ему еще красивей, чем прежде. Удивительно, как он мог забыть о ней!

— Не серди меня! — Владимир повысил голос. — Что сказал — выполню. Сына брата моего своим назову. Тебя женой возьму правной, а не наложницей.

— У тебя уже есть жена. И не одна! — напомнила Наталия. — Их что, прогонишь?

— Глупости болтаешь! Я — князь! Сколько хочу жен иметь, столько и будет. А тебя, коли противиться будешь, могу и силой взять!

На самом деле брать ромейку силой Владимир не собирался. Ромейки искусны в любви. Пусть-ка постарается!

— Тогда я убью себя! — пообещала Наталия не очень уверенно.

— Да ну? — Владимир усмехнулся. — А я слыхал: бог ваш самоубийства не позволяет.

Наталия промолчала.

— Да и о сыне твоем кто тогда позаботится? Если я его в свой род не возьму, он так и останется изгоем, — вздохнул сокрушенно. — Жаль! Святославову кровь — в холопы.

— Моя вера не позволяет также и многоженства, — чуть слышно проговорила Наталия.

— Зато мои боги против не будут, — отозвался князь. — Более того, по обычаю нашему братнюю вдову на себя взять — доброе дело. Но коли хочешь зваться наложницей — воля твоя.

— Зови кем хочешь, только Блуда покарай смертью. Он князя своего предал, брата твоего. Из-за его коварства брат твой убит!

— Так хочешь отомстить? — насмешливо сказал Владимир. — А ведь вам, христианам, месть запрещена. Знать, не очень-то ты своему богу предана. Ну это ничего. Богов много, и только один из них, ваш Христос, мстителей не жалует. Это потому, что он слаб.

Владимир вынул из поясных ножен короткий широкий кинжал в ладонь длиной с резной печаткой на рукояти.

— Видишь это железо? Когда-то оно принадлежало Роговолту Полоцкому, — сказал князь. — Роговолт резал им мясо, острил стило, метил указы. Роговолтова печать здесь была, — Владимир щелкнул ногтем по головке рукояти с княжьим трезубцем, — я ее срезал. Теперь тут моя печатка. И кинжал теперь мой. И все, что было у Роговолта, сейчас или мое, или — ничье.

Глаза великого князя — серые, иглистые. Как слежавшийся зимний снег на норвежских скалах. Наталия никогда не видела норвежских гор, но холодом ее пробрало. «Или моя, или — ничья». Ромейка умела понимать намеки.

— Сильный обидчику не простит, — произнес Владимир, играя кинжалом убитого князя. — Это хорошо, что ты месть лелеешь. Я сильных жен люблю. Сильные жены сильных сыновей родят. — Владимир уронил кинжал в ножны. — А о Блуде ты неправду говоришь. Не мужу твоему он служил, а мне. И служил хорошо. И еще послужит. Так что о смерти его даже и не думай. И охотников не ищи. Узнаю — накажу! — Он поднялся, навис над съежившейся женщиной: широкий, мощный, совсем не похожий на покойного брата. Лютый.

— Устал с тобой говорить, баба. Решай сейчас, кем ты хочешь стать: рабой или княгиней?

— Рабой не хочу, — чуть слышно проговорила Наталия.

— Вот и любо! — Владимир взял ее за локотки, поднял с лавки. Наталия попыталась спрятать заплаканное лицо, но князь не дал. Развернул к себе, поцеловал крепко, сказал: — Люба ты мне! Ох, люба! — Стиснул крепко, накрыл ягодицы широкими ладонями, сжал больно, жадно.