Интервью, данное журналу «Плейбой» Джоном Ленноном и Йоко Оно - Джон Леннон
О: Мы не очень любим слушать работы других артистов. Мы анализируем то, что слышим.
В: Йоко, ты была поклонницей Битлз?
О: Нет. Но сейчас я немножко знаю их песни, потому что, например, когда в ресторане что-то играют, Джон мне говорит: «А они играют Джорджа!» и т. п.
В: Джон, ты ходишь на концерты?
Л: Нет, мне это неинтересно. Я не фэн. Я могу с удовольствием слушать, например, как Джери Ли Льюис поет Whole Lotta Shakin на пластинке, но мне неинтересно, как он исполняет ее.
В: Ваши песни исполняют чаще, чем песни других авторов. Что ты чувствуешь по этому поводу?
Л: Когда кто-то делает мои песни, я всегда горд и доволен этим. Я рад уже потому, что кто-то пытается их исполнить, потому что многие мои песни не годятся для исполнения. Я прихожу в ресторан и слышу Yesterday. В Испании мне пришлось даже расписаться на скрипке музыканта после того, как он исполнил ее специально для нас. Он не мог понять, что не я написал эту песню. Но я подозреваю, что он просто не смог бы ходить от столика к столику, играя I'm the Walrus.
В: Вы оказали влияние на очень многих людей. Наверно, приятно это сознавать.
Л: Дело не во мне, и не в нас. Дело во временах. Это случилось когда я впервые услышал рок-н-ролл в 50-е. Пока рок не поразил меня, я и не думал, что музыка будет делом всей моей жизни.
В: Ты помнишь, что тебя особенно поразило?
Л: Наверно Rock Around the Clock. Билл Хейли мне нравился, но не потрясал. Только с Heartbreak Hotel я по-настоящему врубился в рок.
О: Я уверена, что есть люди, жизнь которых круто изменилась, когда они впервые услышали индийскую музыку или Моцарта, или Баха. Если взять Битлз, то большую роль сыграло время, когда они появились и место, где это произошло. Там происходило что-то необыкновенное. Какая-то алхимия. Как будто несколько человек собрались вокруг стола, и вдруг появился дух. Они были как медиумы, в каком-то смысле. Битлз — из тех явлений, которые нельзя навязать насильно. Они возникли благодаря самим себе, своему времени, своей молодости и своему энтузиазму.
В: Чтобы подбросить дровишек в камин спора, позвольте заметить, что ни один артист, ни одна группа артистов не повлияли на людей так глубоко, как это сделали Битлз.
Л: А кто повлиял на Битлз?
В: Это ты нам скажи.
Л: Хорошо. На Битлз повлияло все, что происходило в то время. Все ветры, дувшие тогда, двигали Битлз. Пусть мы были флагами на мачте корабля, но и все судно двигалось. Может быть. Может быть Битлз сидели в «вороньем гнезде» и кричали: «Земля»! но мы все были на этом чертовском судне.
О: Битлз, будучи социальным явлением, сами не сознавали того. В каком-то смысле…
Л: (шепотом): Этот разговор про Битлз надоел мне до смерти. Смотрите стр.196 (обнаженные красотки).
О: Они были вроде медиумов, я уже говорила. Они не сознавали многого из того, что говорили. Это просто происходило через них помимо их воли.
Л: Мы настраивались на то, что происходило. Только и всего. Этим я не хочу принизить Битлз. Просто я не хочу раздувать их значение. Я хочу показать, что они не были оторваны от общества, а были их продуктом. Я и не думаю, что они имели значение больше, чем Гленн Миллер или Вуди Херма, или Бесси Смит. Это было наше поколение, вот и все. Это была музыка 60-х.
В: Что вы ответите тем, кто говрит, что весь рок после Битлз — это переделка Битлз?
Л: Вся музыка — это сплошные переделки. Есть всего несколько нот. Вариации на одну и ту же тему. Попробуйте сказать детям 70-х, которые вопят на концертах Bee Gees, попробуйте сказать им, что музыка Bee Gees — это переделка музыки Битлз! И в этом нет ничего дурного — Bee Gees делают очень ценное дело.
В: Но разве музыка Битлз не была хотя бы более умственной, что ли?
Л: Битлз были умнее, и этим, конечно, тоже привлекали к себе. Но главное, чем они привлекали — это не умом, а своей музыкой. Средние классы начали слушать Битлз только после того, как один критик в «Таймс» написал, что в… использованы эолийские каденции, то есть после того, как их музыке приклеили какой-то ярлык.
В: Вы специально включили в It Wont Be Long эти эолийские каденции?
Л: Клянусь богом, я до сих пор не представляю себе, что это за штуки такие. Эти слова похожи на названия экзотических птиц.
В: Как ты относился к неправильным толкованиям твоих песен?
Л: Например?
В: Ну, самый известный случай — люди решили, что ты поешь: «Пол мертв». Строчку ты уже объяснил. Но что ты скажешь о строчке I buried Paul (Я похоронил Пола) из I'm the Walrus?
Л: Я говорил не I buried Paul, а Cranberry sauce (клюквенный соус). Только и всего. Одним нравится играть в пинг-понг, другим — раскапывать могилы. Некоторые готовы идти на все, только бы найти что-нибудь не от мира сего.
В: В конце этой песни все время повторяется: Smoke put, smoke put… (Курите травку, все курите травку!).
Л: Нет, нет, нет! Я заставил хор петь Everybody's got one (У всех есть это). Но когда хор из 30 человек, мужские и женские голоса накладываются на 30 виолончелей, а они — на рок-н-ролльную ритм-секцию, то ничего не разберешь, что они там поют.
В: «У всех есть это». А что — «это»?
Л: Да все, что угодно: пенис, вагина, анус. Все, что хотите.
В: А тебя беспокоило, когда твои песни толковали, как призыв к насилию? Например, когда Чарлз Мэнсон заявил, что он понял твои песни как послания, обращенные к нему, Мэнсону?
Л: Нет, я тут ни при чем. Это вроде того парня sor sf San, который, якобы разговаривает с собаками: Мэнсон просто был крайним проявлением того психоза, когда люди слышат в песне будто я пою «Пол мертв» или думают, что Lucy In the Sky я пою про наркотики, раз из начальных букв складывается LSD.
В: Откуда пришла идея «Lucy