Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский
Нѣсколько выше онъ говоритъ, что когда сойдутся 10 англичанъ, «они тотчасъ заговорятъ о подводномъ телеграфѣ, о налогѣ на бумагу» и т. д., «сойдутся 10 нѣмцевъ, — ну, тутъ, разумѣется, Шлезвигъ-Гольштейнъ и единство Германіи явится на сцену; десять французовъ сойдутся, — бесѣда неизбѣжно коснется «клубнички», какъ они тамъ ни виляй; а сойдутся 10 русскихъ — мгновенно возникаетъ вопросъ… о значеніи, о будущности Россіи…» — Разговоры на эту тему представляются Потугину, какъ и самому Тургеневу, непростительнымъ пустословіемъ. Но мы скажемъ: въ эпоху, когда приходилось намъ рѣшительно отрекаться отъ прошлаго и всѣ упованія возлагались на будущее, разговоры о будущности Россіи были самымъ естественнымъ дѣломъ и представляли живой интересъ. Будущее тогда, какъ и теперь, становилось злобою дня. Можно было отрицать только ту или иную постановку вопроса и тотъ или иной отвѣтъ на него, находя ихъ неправильными, но нельзя было отрицать законность и раціональность самого вопроса.
Сцены въ «Дымѣ», изображающія русскихъ передовыхъ людей того времени за границей, написаны въ сатирическомъ тонѣ; выдвинуты впередъ черты комическія. Лица, разговоры, споры — все оставляетъ впечатлѣніе сумбура, «дыма» и «чада» пустыхъ мыслей и ненужныхъ страстей. — Потугинъ называетъ это «вавилонскимъ столпотвореніемъ», съ чѣмъ соглашается и Литвиновъ.
Тѣмъ не менѣе оказывается, по свидѣтельству того же Потугина, что почти всѣ эти «дѣятели» — прекрасные люди: за многими изъ нихъ числятся несомнѣнныя положительныя качества, добрыя дѣла, безкорыстные поступки, даже подвиги самоотреченія. Но они представлены какъ слабыя головы, безъ надлежащаго воспитанія мысли; это большею частью люди неумные, безтолковые, глупо-восторженные, пустые… Несомнѣнно, таковые были, и, быть можетъ, въ 60-хъ годахъ они выдавались впередъ и шумѣли больше, чѣмъ въ другое время. Но столь же несомнѣнно, что передовые крути того времени не состояли сплошь изъ такихъ дѣятелей, близкихъ къ слабоумію, что, кромѣ нихъ, были и главную роль играли люди, хотя и не чуждые увлеченій и крайностей, но безспорно умные, хорошо образованные, съ сильнымъ характеромъ, съ незаурядною натурою. Въ задачу Тургенева не входило ихъ изображеніе: «Дымъ» — сатира. И мы въ этомъ случаѣ не въ правѣ обвинять романиста за то, что онъ ихъ не вывелъ.
Въ центрѣ «столпотворенія» поставленъ Губаревъ, отличающійся отъ другихъ силою воли, настойчивостью, умѣніемъ властвовать[3]. Онъ какъ бы «глава партіи» авторитетъ, «знаменитость». Что онъ сказалъ, то свято. Потугинъ характеризуетъ его такъ: «онъ и славянофилъ, и демократъ, и соціалистъ, и все, что угодно, а имѣніемъ его управлялъ и теперь еще управляетъ братъ, хозяинъ въ старомъ вкусѣ, изъ тѣхъ, что дантистами величали…» Заслугъ за нимъ не числится: «…только за нимъ и есть, что онъ умныя книжки читаетъ, да все въ глубину устремляется…» — Власть Губарева надъ умами основана только на томъ, что у него «много воли», а у его поклонниковъ и поклонницъ еще живы застарѣлыя привычки къ рабству. Потугинъ говоритъ: «Господинъ Губаревъ захотѣлъ быть начальникомъ, и всѣ его начальникомъ признали… Намъ во всемъ и всюду нуженъ баринъ; бариномъ этимъ бываетъ большею частью живой субъектъ, иногда какое-нибудь такъ называемое направленіе надъ нами власть возымѣетъ… теперь, напр., мы всѣ къ естественнымъ наукамъ въ кабалу записались… Вотъ такимъ-то образомъ и г-нъ Губаревъ попалъ въ барья; долбилъ — долбилъ въ одну точку и продолбился. Видятъ люди: большого мнѣнія о себѣ человѣкъ, вѣритъ въ себя, приказываетъ — главное, приказываетъ; стало-быть, онъ правъ, и слушаться его надо. Всѣ наши расколы, наши онуфріевщины да акулиновщины именно такъ и основались. Кто палку взялъ, тотъ и капралъ» (глаза V).
Все это очень зло и остроумно и, пожалуй даже, въ нѣкоторой мѣрѣ справедливо и характерно какъ для 60-хъ годовъ, такъ и для послѣдующаго времени. Но нельзя не видѣть всей недостаточности такого объясненія. «Сила» Губарева и ему подобныхъ основывалась прежде всего на томъ, что они выступали съ проповѣдью идей, подсказанныхъ самою жизнью, выдвинутыхъ впередъ общимъ духомъ времени, — направленій исторически-очередныхъ. И если бы Губаревъ, при всей «силѣ воли» и при всемъ желаніи быть капраломъ, не. былъ «славянофиломъ, демократомъ и соціалистомъ», а выступилъ бы съ какими-нибудь другими, непопулярными тогда идеями, — онъ, навѣрное, никакого успѣха не имѣлъ бы. Вожака, главаря выдвигаютъ очередныя идеи. Безъ нихъ безсильна не только «сила воли», но и геніальный умъ, колоссальный талантъ, огромныя знанія. — Выше я указалъ на популярность и на психологическую обоснованность націонализма (въ томъ числѣ и славянофильства) 60-хъ годовъ. Демократическія идеи и стремленія въ свою очередь согласовались съ очередной исторической задачею времени, требовавшаго раскрѣпощенія и демократизаціи учрежденій и культурныхъ благъ, что и выразилось въ рядѣ реформъ, начиная крестьянской. Наконецъ, демократизмъ и соціализмъ, какъ общеевропейское движеніе, являлись передовымъ лозунгомъ эпохи, — тѣми великими словами, которыя выдвигаются историческою силою вещей и отъ которыхъ поэтому и кружатся молодыя головы, не только слабыя, но и сильныя. Не удивительно, что сочетаніе «славянофильства (конечно, прогрессивнаго), демократизма и соціализма» само до себѣ должно было въ то время дать человѣку, хотя бы и не очень умному, не даровитому, не краснорѣчивому, а только убѣжденному (или казавшемуся таковымъ) и настойчивому, много шансовъ для пріобрѣтенія власти надъ умами. Вотъ если бы тотъ же Губаревъ выступилъ съ идеями политическаго либерализма, буржуазной конституціи и т. п., то навѣрно онъ никакого успѣха не имѣлъ бы, будь онъ хоть семи пядей во лбу.
Крупнѣйшимъ историческимъ противорѣчіемъ времени было то, что величайшая очередная реформа — упраздненіе крѣпостного права, являвшееся по существу дѣла актомъ освободительнымъ и починомъ дальнѣйшаго освободительнаго движенія, — могла быть проведена только силою верховной власти, которая, кромѣ того, одна только и способна была дать реформѣ направленіе, выгодное для крестьянъ въ матеріальномъ отношеніи, т.-е. освободить ихъ съ землею. Оттуда