Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

модель. Вы видите набор текста во времена Гутенберга[251] и развитие высокой печати на протяжении всего этого времени, вплоть до современных наборных машин в современных типографиях: на огромном печатном станке работаешь, как будто играешь на фортепьяно, а газеты печатаются и раскладываются. Они выходят из станка полностью готовые к прочтению. Или вы можете зайти в здание транспорта и увидеть, как раньше людей и грузы перевозили на волах, верблюдах и лошадях и как постепенно развивались железная дорога, корабли, автомобили и даже как зарождался нынешний самолёт. Вы видите там всевозможные транспортные средства, вагоны, локомотивы, автомобили первых лет их существования, а также то, как со временем они трансформировались в вагоны, поезда и автомобили, которыми мы пользуемся сегодня, и диву даёшься тому огромному прогрессу, которого мы достигли за столь короткое время.

Войдите в отдел освещения. Это волшебный мир. Мир «тысячи и одной ночи» и всего, сделанного из электрического света. Можно сидеть в восторге целый день и не оторваться от волшебных панорам и чудесной иллюминации.

И, чего только я не увидел за этот год. Мне кажется, не было ни одного завоевания цивилизации, которое не нашло бы себе места на выставке. Не было ни одной области человеческого прогресса, которая бы здесь не была представлена.

Я ходил на выставку изо дня в день в течение целого года, и всё же я не видел всего, что можно было увидеть, и каждый день я находил там что-то новое, что меня действительно очаровывало, потому что мне это было интересно. Университет не может передать студенту столько и таких разносторонних знаний, сколько хорошо организованная Всемирная выставка, в особенности Панамско-Тихоокеанская выставка 1915 года.

Будучи в Сан-Франциско, я часто слышал о ней[252]. Люди поминали её с похвалой и восхищением. Особенно хвалили её мой хороший друг — молодой поэт Афримсон и Маня Семёнова. Первый отзывался о ней как о талантливой поэтессе, а вторая как об умной и интересной личности. Мне сказали, что она часто приходит к Йехоашу[253], что она для него желанный гость, и что Йехоаш очень высокого мнения о ней. Я хотел с ней познакомиться. Но только она — в Денвере, а я — в Сан-Франциско.

В начале 1914 года мы встретились, и наша первая встреча была забавна. Я выступал с докладом о поэте Давиде Эдельштадте[254]. Я не считал его выдающимся поэтом, и моя лекция была критической. Она проходила перед бранчем рабочего кружка в Сан-Франциско. Пришло также много людей, не являющихся членами. Лекция собрала всю еврейскую интеллигенцию Сан-Франциско. После лекции и обсуждений ко мне подходит Афримсон с молодой девушкой и знакомит нас. Мы сразу вышли из зала, и она рассказала мне, что много слышала обо мне в Денвере, а также читала мои статьи и рассказы. В её родном штетле Лашевичах у неё был учитель русского языка с такой же фамилией Мышковский, она вообразила, что я её бывший учитель. А когда она узнала, что я работал учителем в России, у неё не осталось в этом сомнений. И у неё возникло желание встретиться со своим бывшим учителем. И теперь она специально приехала сюда, а когда пришла на лекцию, то с сожалением обнаружила, что я не её прежний учитель (через годы мы узнали, что её бывшего учителя звали Лев Мышковский и он стал комиссаром народного образования в Белорусской Советской Республике).

Ребекка Гален (1916)

Мы пошли в кафетерий и провели там несколько часов. Мы разговаривали друг с другом. Она знала моего двоюродного дядю Израиля Мышковского, старосту штетла, из Лашевичей, и дружила с его младшей дочерью. Я рассказал ей, что приписан к призывному участку Лашевичей и был там несколько раз. Первый раз, когда меня призвали в армию, и дважды я приезжал за паспортом.

Мы подружились с первой встречи. Я проводил её домой и пообещал быть у неё через несколько дней. Она жила с Мартинами. Он был известным анархистом, рабочим лидером. Поскольку он был очень умён и хорошо разбирался в скандинавской литературе, он часто переводил статьи и рассказы со скандинавских языков на английский. Ну, он был швед, христианин. Его жена была еврейкой, очень симпатичным человеком. Он много пил, почти всегда был пьян, и я никогда не мог понять, как тихая, сдержанная, высокоморальная миссис Мартин может быть с ним. А ведь именно в этом доме я познакомился с прогрессивным нееврейским Сан-Франциско: с Томом Муни[255] и его женой Роббинс, с прогрессивными представителями рабочего движения и профсоюзов.

Мои визиты к Ребекке становились всё более частыми, пока мы не начали встречаться почти каждый день и вскоре решили пожениться.

Тогда, как это было почти всегда, мой заработок был совсем невелик. Я получал небольшую зарплату в качестве секретаря отделения Еврейского центрального комитета в Сан-Франциско, организации помощи евреям в России во время Первой мировой войны, а также получал кое-что за писательскую деятельность. Вместе это было очень мало для нас двоих.

Я пошёл в большую прачечную и предложил свои услуги. Они рекомендовали мне завести собственную клиентуру, арендовать повозку с лошадьми и работать на них.

У меня был большой круг друзей в Сан-Франциско, и очень быстро многие люди стали приносить мне грязное белье и просить принести его выстиранным и чистым. Я получал от компании треть того, что они брали за стирку. Помню, в первую неделю я принёс домой всего три доллара, а во вторую — около шести. Но вскоре я уже зарабатывал двенадцать — пятнадцать долларов, а часто и больше. Работа меня не сильно утомляла, и я мог сохранять своё «место» и при этом немного писать.

Моя свадьба в Сан-Франциско не состоялась. Многие из моих близких друзей были недовольны тем, что я поменял свой образ жизни, и стал проводить меньше времени с ними. Особенно был против моего брака профессор Йехоаш, который был очень расстроен потерей моей с Ребеккой компании. Он устроил публичный вечер в Эллис-холле, чтобы пожаловаться на нас. Конечно, мы туда не пошли. Но и без нас вечер состоялся. Нам сказали, что он прочитал по мне и Ребекке сильную «поминальную речь».

— Были такие весёлые люди, интересные люди, люди цветущего возраста, и вдруг они внезапно умерли. Потеря ужасна. Нет больше Мышковского, нет больше Ребекки. Они утонули в своих мелкобуржуазных интересах, и заменить