Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

По нашей просьбе администрация Корнуэльской государственной школы в Бойл-Хайтс согласилась предоставить нам две классные комнаты и комнату для учителей и даже «уборщика», но только на два дня, когда в их школе не преподают — то есть на субботу и воскресенье. Помещения нам предоставили бесплатно. Поэтому наша национальная радикальная школа открылась как субботняя и воскресная школа. Мы определились с предметами для изучения: чтение, письмо и устная речь на идише, еврейская история, еврейская литература, еврейские народные песни, декламации и лекции по социальным вопросам, а позднее профессор Л. Вакс ввёл адаптированные для детей социальные драмы (он сам писал их и разыгрывал вместе с детьми).

Были приглашены следующие преподаватели: доктор Л. Блес, Хаим Шапиро, профессор Л. Вакс, Л. Стейнберг, миссис Джейкобсон, Турецкий и, кажется, Дж. Абель, как преподаватель пения. После того как я уехал из Лос-Анджелеса, там были и другие учителя: Шульман, Ханна Берман, Б. Кох и Лия Астеш.

Помимо всех вышеперечисленных, для школы много работали учителя: Питер Кан, Дж. Ш. Наумов, А. Матс, Х. Корнблюм, Дж. Х. Кранан, Йосеф Хюрш, А. Празин, А. Камминс, Хайкин, Гамбургер, Гликман, Дж. Гарин, Д. Фишер, Н. Рейдер, Магид, Перл Лассман, Аарон Шапиро, Турков, Боярский, Н. Вайнер, Финкельштейн, С. Миллер и многие другие.

У нас ещё не было ни пособий, ни учебников для детей. Но первая книга моего друга и земляка Фалька Гальперина для детей, которую нужно изучать и читать, уже вышла, и нам в школе она очень понравилась. Но далеко с этим пойти не удалось, учителям приходилось много работать, чтобы покрыть нехватку учебников.

Я не помню, сколько детей было в школе. У меня до сих пор хранится фотография доктора Блеса с детьми старшего класса, с которыми он изучал еврейский язык. На снимке десять детей. Исходя из этого я предполагаю, что в школе должно было быть от двадцати до тридцати детей, мальчиков и девочек.

Дорогие, любящие дети. Большинство из них всё ещё жили в еврейской атмосфере прошлого, с энтузиазмом ходили в школу и питали большое уважение и горячую любовь к школе и учителям. Было действительно радостью и привилегией учить их. Для меня это было первым испытанием еврейской школы в Америке. Когда я пишу эти строки, я смотрю на фотографию доктора Блеса с учениками. И я не могу поверить, что прошло уже более тридцати четырёх лет с тех пор, как я последний раз видел этих детей с доктором Блесом. И всё же я так хорошо их помню. Я близко знал их родителей, с которыми дружил. Мне хотелось бы увидеть детей, о которых я рассказываю 38–40-летними, и хотелось бы знать, произвела ли на них школа, учителя такое впечатление и влияние, что что-то из этого ещё осталось до сих пор в их душах и сердцах.

Доктор Блес с учениками

Работа шла не так гладко, как мы себе представляли. Тем не менее агитация Фейгенбаума и дух Розенцвейга совершенно утерялись даже для некоторых «свободомыслящих» в Лос-Анджелесе. Вот что описывает мой друг Дж. Ш. Наумов в своей статье: «Я помню, как из-за этого евреи штурмовали школу. Учительница рассказала детям легенду о раввине Амноне[244] — авторе «Унетанне Такеф»[245] — во время сезона Ямим Нораим[246]. Легенды о еврейском мученичестве были для них табу…»

Когда школа просуществовала уже почти полгода, я вместе с покойным поэтом Лунаром издал в честь школы разовый журнал — «Новое поколение». Это был восьмистраничный журнал обычного размера. Лунар выступил со статьёй и парой песен, Яков Гинзбург с одним-двумя рассказами для детей, а моим было упомянутое выше обращение и репортаж из школы. Возможно, это было первое школьное издание в Америке, и в своих путешествиях по миру я его где-то потерял. В 1922 году после долгих усилий я получил ещё один экземпляр и передал его Ш. Нигеру. Только он сам не знает, куда тот пропал.

А из-за журнала я пролежал в больнице две недели, а до этого болел три недели. История была такая. Я очень хотел издать школьный журнал, но у меня не было на это денег. Я решил попросить владельца типографии разрешить мне напечатать мою газету в его магазине, используя его шрифт. Это было в типографии «Прогресс», владельцем был румынский еврей. Он разрешил мне это сделать, достал целую коробку со шрифтом и вручил её мне, чтобы я мог немедленно приступить к работе. Но шрифт был старый, покрытый свинцовой пылью и, очевидно, лежал неиспользованным в течение многих лет. Я ничего не знал об опасности и без осторожности приступил к работе. Я брал шрифт, смахивал с него пыль, сдувал и вдыхал пыль. Работа заняла восемь дней и, слава богу, я её закончил. Произведения искусства, правда, не получилось, но это было терпимо. У меня было несколько рекламных объявлений, их хватило на газету и обложку. Журнал хорошо разошёлся, и через несколько дней из всего тиража остался только один, который я сохранил на память о своём «произведении». Но вскоре мне стало плохо. У меня начались судороги, такие судороги, что мои руки и ноги сжимались, и мне было ужасно больно. Одни врачи лечили мой желудок, другие говорили, что у меня запор. Но ситуация продолжала ухудшаться. А однажды среди ночи у меня случился припадок, я упал с кровати и свернулся калачиком на полу. Затем меня отвезли в окружную больницу, и на следующий день врач сказал мне, что я страдаю отравлением свинцом. Через две недели я исцелился и больше не страдал.

Наша школа существовала до тех пор, пока Соединённые Штаты не вступили в Первую мировую войну, и упор сделали на иностранные языки. Тогда государственная школа Корнуэлла попросила нас уйти из их здания. Нам пришлось это сделать вольно или невольно, и наша школа прекратила своё существование. Но после войны была основана ещё одна школа, и с тех пор и по сей день работа по школьному образованию в Лос-Анджелесе не прерывалась, и сегодня в Лос-Анджелесе существует широкая сеть различных еврейских школ.

В это время происходила большая миграция больных людей, особенно тех, кто болел туберкулёзом, по всей Америки, а это означало, что врачи могли рекомендовать больным изменить климат на более мягкий и тёплый Лос-Анджелеса. И многие из больных