И ты это видел - Давид Зильберман

Муж Жени Мельничук был учителем в Вербиевке. В начале войны он был мобилизован на фронт. Родственники его, по фамилии Батраковы, жили неподалеку от Жени, напротив, и люто возненавидели ее за связь с немцами.　

И вправду, раз ночью она приехала с двумя немцами. Я от неожиданности побледнела и стала, как вкопанная. Женя увидела, что мне страшно, спокойно усадила немцев за стол, а меня потянула за рукав в сени и заговорила шепотом:　

— Не бойся, они тебя не тронут, ступай с Юрой на печку.　

Мы с ребенком примостились в тепле, но заснуть я все равно не могла. А они всю ночь пили, смеялись, галдели. Лишь к утру убрались.　

После случившегося Женя увидела, что я хожу сама не своя, молчаливая, пришибленная, и попыталась успокоить:　

— Что ты так косо смотришь на меня? Знаешь, почему я гуляю с немцами? Мне нужно оружие! Поняла?! Я достаю его для партизан. Немцы мне доверяют, моя племянница замужем за комендантом Ружинского района[21]. Ты их в моем доме поэтому не бойся, но язык держи крепко! Обещаешь?　

— Конечно, конечно, Женя, я все понимаю и буду вам во всем помогать.　

Этот разговор меня успокоил. И действительно, Женя Мельничук не соврала. Вскоре на нашем чердаке появились четверо русских пленных: они чистили оружие, а я им приносила еду. Через несколько дней они исчезли, видимо, их переправили к партизанам, затем появились другие. Партизаны меня уже знали, и по условному паролю я принимала людей, отводила их в укрытие, кормила. Так продолжалось некоторое время, до лета.　

Женя почти не бывала дома, лишь изредка наезжала. Я изо всех сил старалась управиться с ее большим хозяйством, но она всегда приезжала недовольная, взвинченная, вздрюченная, все ей не нравилось.　

— Жидовские руки у тебя, ничего не умеешь! — напустилась она раз, едва войдя в дом. Мне до боли было обидно и горько. Я старалась от всей души, чтобы Юрочка был накормлен, чисто одет, в доме было прибрано, чтобы вовремя была подоена корова, накормлены свинья и куры. Как закручусь с утра, ни минуты не присяду передохнуть.　

В дальнейшем военнопленные и партизаны больше не приходили. Тянулись дни. А Женя меня вконец невзлюбила. Стало тепло. Мы вскопали большой огород в 60 соток, посадили картофель, овощи. Теперь я стала ей почти не нужна, и она начала открыто издеваться. Однажды, работая на огороде, Женя ударила меня тяпкой по ноге и раскричалась без стеснения на весь двор:　

— Ты что так медленно копаешь, жидовская харя! Убирайся к чертовой матери, надоела ты мне!　

Я расплакалась от обиды. Эту сцену видели родственники ее мужа, Батраковы. Они встретили меня позже и обласкали:　

— Не плачь, милая, уходи от «Рябой», пойди на бережок. Уже тепло, люди не обидят тебя. Поживи пока там, а зимой видно будет. В тот же день я перебралась на берег речушки за деревней. Батраковы отнеслись ко мне по-доброму, приносили от нескольких хозяек всякую работу — полотно, чтобы белить на солнце в холст, рукоделие, вязание и оставляли еду. Спала я там же, в копне сена.

Женя Гуральник с семьей. 60-е гг.

Однообразно тянулось лето 1942 года. Тягостные мысли мучили меня. Неужели Гитлер выиграет войну и красные не отомстят за нас? Я чувствовала себя повзрослевшей за этот год на целые десятилетия.　

В этом месте у речки я довольно долго пробыла, и хоть Батраковы никому не говорили обо мне, в деревне, видимо, дознались. Я начала подумывать, куда бы податься, но судьба неожиданно счастливо обернулась для меня.　

Это произошло в один из теплых летних украинских вечеров. Большое оранжевое солнце клонилось к лесу. Смотрю, вдалеке в поле ковыляет хромой рослый детина. Одет он был в зеленое, издали напоминал полицая. Шел прямо на меня, к моей копне — значит, уже дознались… «Если это немец, лихорадочно пробегали мысли, — бежать нельзя, поздно, будет то же, что с Ривой и ее братиком. Надо оставаться на месте». Я притворилась равнодушной, а у самой сердце так и падает, дыхание перехватило, стою окаменевшая. Высокий здоровый мужчина подошел ко мне совсем близко и грозно уставился. Усы у него большие, пышные, как у Тараса Бульбы[22], наполовину закрывают щеки. Стоит и сверлит меня серыми глазищами. Вижу — он без оружия, и только хотела пуститься бежать, как вдруг его взгляд смягчился, подобрел, и он заговорил, как-то странно заикаясь:　

— Эй ты, ди-ди-дивчина! — лицо его тряслось от напряжения, и он продолжал:　

— Т-ты кто т-такая?　

Я еще не отошла от страха, речь вовсе отнялась, но с усилием выдавила:　

— Я жидыня[23].　

— И откуда ты?　

— Из Павловичей, там всех наших поубивали.　

— Слыхал, слыхал. А хочешь у меня жить?　

Неужели, думаю, хочет заманить меня, надругаться и убить? Нет, глаза у него вроде добрые, хоть и выглядит строгим. Пойду, решила я, мне терять нечего, здесь тоже нельзя оставаться.　

— Хочу, дедушка, очень хочу. Он молча повел меня к себе… (Это был мой будущий спаситель Марко Стадник, будь благословенна память его!)　

— Оксана! Слышь, Оксана! — начал он окликать свою жену уже из сеней, а заикается пуще прежнего; видно, тоже волнуется.　

Я стою и жду, что будет дальше. Из глубины комнаты появилась невысокая полная старушка с добрым лицом и ласковыми глазами.　

— Садись, дочка, садись, поешь, отдохни. По виду вижу, не сладко жилось тебе, вон какая худющая!　

Покормили они меня, уселись рядом, и я им стала рассказывать все, как было: как нас убивали, как я спаслась, скиталась, работала у Жени. Глаза их были полны слез и ужаса.　

— Успокойся, детонька, забудь про то, живи с нами, будешь нам за дочку, своих детей, видишь, нет у нас.　

Я и не мечтала о таком счастье. Не верилось, что в это страшное время еще есть такие сердечные и добрые люди.　

— А ты потом не уйдешь от нас? — с ноткой недоверия спросила Оксана.　

— Что вы, куда мне идти? Я совсем одна.　

Оксана затопила печь, сварила ужин, нагрела для меня чан воды. За долгие месяцы я впервые выкупалась и одела чистую сорочку, которую мне подарила эта славная женщина. Она взглянула на пальцы моих ног и всплеснула руками: они были сплошь покрыты черно-синими гнойниками. Оксана смазала мне ноги гусиным жиром и аккуратно забинтовала чистой тряпочкой каждый палец в отдельности. Причесывая меня,