Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Мичиган-авеню, недалеко от озера Мичиган. Здесь ситуация полностью изменилась. Мастерская была большая, очень просторная, со мной работали ещё четыре закройщика. В первый день моей работы, когда рабочие заметили, что я тороплюсь, они отругали меня и сказали, чтобы я не торопился, работал медленно и не старался. И я с радостью последовал этим советам. А рабочий день в магазине меня совершенно не утомлял, и я всегда приходил домой в хорошем настроении, с удовольствием ужинал и мог проводить время с коллегами и друзьями, а также ходить на встречи. Я восстанавливался в магазине и чувствовал себя совершенно нормально, и мой заработок без сверхурочных был такой же, как и на предыдущей работе — пятнадцать долларов в неделю.

Я уже хорошо обосновался в Чикаго и жил в хорошей четырёхкомнатной квартире с прекрасной мебелью. Мы жили втроём: Лиза, Брахман и я. Также у нас уже был заготовлен уголь на всю зиму.

Но мне не хватало Нью-Йорка, моих друзей, знакомых и коллег, братьев, сестёр, дядюшек, тётушек, и с течением времени тоска становилась всё сильнее и сильнее, пока однажды утром, когда я завтракал вместе с Лизой и Брахманом, я не задал чёткий вопрос:

— Что вы думаете о том, чтобы покинуть Чикаго и поехать в Нью-Йорк?

Они согласились со мной, что это блестящая идея. И тут же решили, что мы с Лизой поедем на неделе, а Брахман приедет позже. И вот мы уже готовимся к поездке.

Настал последний день моего пребывания в Чикаго. Ко мне приходит друг и предлагает сходить в ресторан Ламеда Шапиро поиграть в шахматы. А у меня всегда есть время поиграть в шахматы. Я с удовлетворением принимаю приглашение, и даже Брахман и Лиза говорят мне идти, они сами соберут вещи, мне не о чем беспокоиться, они всё уладят. И я пошёл и целый день играл в шахматы с Шапиро. Часы уже показывают шесть, семь. Я хочу домой, но Шапиро останавливает меня:

— Нам предстоит сыграть ещё одну игру.

Мне дают поесть, я долго играю, и снова собираюсь идти домой, но меня останавливает толпа. В девять часов вечера приходит другой мой друг и предлагает: «Пойдём к Мышковскому». Мы отправляемся ко мне. Входим в квартиру — полная темнота. Не слышно ни звука. Вдруг раздаётся громкое «ура», становится светло, и я вижу столы, накрытые всевозможными яствами, и около тридцати человек вокруг столов. Я долго не мог прийти в себя от «ура» и внезапного перехода от темноты к свету. Потом, когда я узнал обо всех подробностях, я был тронут до слез. «Вечеринка-сюрприз» продолжалась до четырёх часов утра, когда я попрощался со всеми.

А на следующее утро я вместе с Лизой и Брахманом покинул Чикаго и направился в Нью-Йорк.

Когда мы с Лизой приехали в Нью-Йорк, мы сначала сняли комнату, а затем переехали в квартиру где-то в центре города, недалеко от Четвертой улицы, с моими сёстрами Шифрой, Бертой и Соней. Я начал искать работу, но так и не нашёл её. Несколько долларов, которые я привёз с собой из Чикаго, были быстро израсходованы, и я оказался в тяжёлом положении. Это было в год великого кризиса. Банки рухнули, предприятия закрылись, а экономическая жизнь сократилась. Даже те, кто раньше хранил деньги в банках, потеряли свои сбережения: банки либо закрылись, либо перестали выдавать деньги. Армия безработных продолжала множиться и расти. Каждый день добавлялись новые кадры безработных. Кредитование полностью остановилось, малый бизнес стал постепенно закрываться. Был ужасный голод, который затронул экономически более слабые элементы, особенно массы иммигрантов. Кризис затронул всю страну.

Я жил с сёстрами четыре месяца. Конечно, я не нашёл работы. Мы оказались в величайшей нужде. Поскольку мы не могли ничего заплатить за квартиру, нас выселили. Дошло до того, что я занял у своего дяди, доктора Шломо Мишкина тридцать долларов, и снял себе новую квартиру на Саффолк-стрит в доме известного богатого анархиста Барона[235].

Моя квартира была старомодной тридцатиметровой квартирой. Никакого комфорта, почти как в наших маленьких штетлах. Летом было слишком жарко, а зимой слишком холодно. Я купил старую мебель и поселился там. У меня снова не осталось ни цента. И вот начался настоящий голод. Ещё было хорошо, что время от времени коллеги и друзья приходили с несколькими центами и бежали купить чего-нибудь поесть. Кроме меня и Лизы, в квартире голодали многие другие. Мой младший брат Веня, мой соотечественник Борис Сверженский, его друг Хаим. Было лето, и они спали на крыше, а у меня ели и пили. Мы жили по-коммунистически. Если у кого-нибудь из нас появлялось несколько центов, которые мы где-то одолжили накануне вечером, то у нас была еда, но большую часть времени ни у кого из нас не было денег, и мы все голодали вместе. И вот уже месяц, два месяца я не платил за квартиру — всего восемь долларов в месяц. И хозяин квартиры начал настаивать, что я должен ему заплатить. Тогда я написал письмо своему другу из Варшавы Исааксону, который тогда находился в Одессе и работал бухгалтером в большом часовом магазине, рассказав ему о своих проблемах и попросив его о помощи. Примерно через пять недель я получил от него денежный перевод на пятьдесят долларов. Вы можете себе представить мою огромную радость. Для меня это было так, словно он спас меня от голодной смерти; но тогда я очень волновался, не зная, как добыть денег. Я попросил моего хозяина, крупного анархиста Барона, который хвастался, что Бакунин[236], Кропоткин и Рокер были его лучшими друзьями, и что он до сих пор работает на благо человечества, обналичить чек.

— После этого, — добавил я, — возьмите шестнадцать долларов, которые Вам причитаются, а остальное принесите мне.

То есть остальные тридцать четыре доллара. Он взял у меня вексель, который был мной подписан и больше ко мне не приходил, и я снова оказался без денег и в отчаянном положении. Кризис продолжал распространяться и ухудшаться, а люди свирепствовали от голода. Люди совершали набеги на продуктовые магазины и грабили их, совершали набеги на пекарни и отбирали всю выпечку. Люди попали в тиски голода. Хотя в городе были открыты точки общественного питания, где можно было получить хлеб с чаем или супом, большинство евреев не хотели ими пользоваться и предпочитали голодать.

Потом один из спящих на моей крыше, интересный юноша, самостоятельно изучавший Пшибышевского[237] и Ницше