Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
Разумеется, мы также ходили на некоторые демонстрации Народного объединения, видели и слушали Альенде — с чрезмерно критическими глазами и ушами, осуждая его «реформизм». Мы удивлялись легальности массовых действий левых, но также свободам, которыми пользовалась правая, заговорщически действующая более или менее открыто; в общем, «чрезмерная демократия» на наш ленинистский вкус. (Теперь — и без иронии — я признаю, что правительство Альенде было одной из самых полноценных демократий, о каких только можно вспомнить.)
На деле большую часть времени мы проводили взаперти. На каждом групповом собрании, где я присутствовал, я следил, чтобы не было недостатка мате, и обычно сам его заваривал. Так один весёлый парень из Росарио (я прекрасно его помню, хотя не смог сохранить в памяти его подпольное имя) всякий раз, как видел меня, входящего с кухни — чайник в одной руке, калебас с бомбильей в другой и бумаги под мышкой, — говорил: «Что делаешь, Матини?» (или «пришёл Матини», или «подождите, не хватает мате от Матини»).
С другой стороны, практически каждый день мы готовились к отъезду на следующий день, но всегда в последний момент поездку откладывали. Так прошли три недели. Но поскольку время менее объективно, чем мы думаем, те двадцать дней в страсти подпольной работы казались вечностью, и нам было непостижимо «терять» более двух недель вне действия.
И конечно, мы начали употреблять немного мате, что у нас оставалось. Практически — к моему отчаянию — он подходил к концу. Но я знал, что на рынке Сантьяго можно купить мате, и поэтому, когда наконец настал канун отъезда, я попросил разрешения у ответственного пойти купить около двадцати пакетов по килограмму каждый, чтобы распределить их по чемоданам нескольких путешественников. Но чилиец сказал, что сам об этом позаботится. Через несколько часов он вернулся, превзойдя все мои ожидания: он принёс тридцать килограммов мате на развес в мешке. (Увидев это, я вспомнил, как в детстве в Аргентине тоже продавали мате на развес.) Этот любитель мате не мог поверить в сокровище, которое стояло перед ним, и потому сразу же попросил кого-нибудь взять мой чемодан, а сам, несмотря на костюм и галстук — уже одетый к поездке, — закинул мешок с мате на плечо, как портовый грузчик, и так донёс его до аэропорта Пудауэль.
Когда я прибыл в аэропорт, я без проблем сдал сумку. Затем я пошёл на паспортный контроль, чтобы оформить выезд. Как только я предъявил паспорт — он был на имя Адольфо Рейнсен, если не ошибаюсь, — служащий спросил:
— Вторую фамилию?
У меня был один из тех моментов, когда человек способен продемонстрировать, до какого предела может дойти глупость, порождённая самонадеянностью. Я начал с ним спорить:
— У аргентинцев нет второй фамилии.
Это была популистская и невежественная заносчивость, путающая аристократические составные фамилии с использованием материнской фамилии, что является общим правилом во всей испаноязычной Америке. Чилиец не проявил раздражения из-за моего тона и, с уроком вежливости, указал, что он обязан записать её в своей таблице. В тот момент я не понял урока, наоборот, ещё больше разозлился и, ударяя указательным пальцем по странице раскрытого паспорта, сказал:
— Что вы хотите? Разве не видите, что здесь её нет?
Служащий настаивал, что обязан вписать её в ведомость о выезде пассажиров, а я, грубый и безответственный, с иронией — бессознательно говоря правду — ответил:
— А что вы хотите, чтобы я её выдумал?
Но таможенник, очевидно озадаченный тем, что для него было само собой разумеющимся, ответил почти так, как если бы утверждал, что когда идёт дождь, падает вода:
— А как зовут вашу маму тогда?
И в эту долю секунды звук слова мама заставил меня осознать собственную глупость — опасное в тех обстоятельствах осознание. И возможно, из-за самого чувства стыда за идиотизм и риск я улыбнулся извиняюще и сказал с неожиданным спокойствием:
— Ах, конечно, вы правы, конечно, Маттини.
— Мартинес? — спросил он.
— Нет, нет, Маттини, с двумя «т».
Так я и прошёл, не столкнувшись ни с какими другими проблемами, кроме ярости на самого себя.
Но история на этом не заканчивается.
Наконец, мы сели в турбовинтовой Britannia авиакомпании Cubana de Aviación, который ещё происходил из времён Второй мировой войны. Наш отряд, теперь уже собравшийся вместе, решил, что, находясь на борту самолёта, он уже на «свободной территории Америки», и по меньшей мере половина вела себя как аргентинские футболисты — шумно, с шутками времён комиков «Пяти великих весельчаков». Ответственный попытался навести порядок, но репрессий не потребовалось — веселье прекратилось, когда Britannia, в отличие от современных самолётов, выехал на взлётную полосу, затормозил колёса и начал раскручивать винты на полную скорость (в результате чего весь аппарат трясся от носа до хвоста, будто готов был развалиться). Маленькие «геварры» испытали в жизни величайший страх. Большинство стало серьёзнее, чем собака в лодке. Когда четыре двигателя достигли максимума и крылья уже хлопали, как крылья кондоров, удивительно покачивая тяжёлые моторы, пилот отпустил тормоза, и «зверь» рванул по полосе, трясясь ещё сильнее, чем при езде по ухабам, пока наконец не оторвался от земли, стремительно набрал высоту — и дрожь прекратилась.
Что вы говорите? Почему я не испугался? О, конечно же, не потому, что я храбрее, а потому, что как металлист у меня очень механический склад ума, и я всегда считал самолёты самым безопасным видом транспорта, особенно те, что сочетают турбины и винты.
Гавана, Куба.
Когда мы прибыли и проходили через дверцу самолёта, я на мгновение почувствовал, что нахожусь в Тукумане: воздух был пропитан запахом сахара.
Мы ступили на кубинскую землю с чувством мусульман, прибывших в Мекку. Даже самые недогматичные из нас были переполнены волнением.
На таможне тщательно осматривали наш багаж и перекладывали упаковку из газетной бумаги в полиэтиленовые пакеты. Некоторые из нас подумали плохо — решили, что это делается для того, чтобы запретить ввоз капиталистических газет. Но когда настала очередь моей драгоценной сумки, служащий сказал:
— Это не может пройти, товарищ.
У меня случилась истерика.
— Почему не может пройти?
— Ну, понимаешь, в целях контроля за эпидемиями существует