Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Приехав в Несвиж, я сразу познакомился с Товией Бабушкиным, приезжим революционером, с дантисткой Ханей Богатиной, с Яковом Махтеем из ППС[151] из Варшавы и другими социалистами. В воздухе запахло революцией. Познакомился я также с Яковом Авинавицким, учителем Беккером, с Фальком[152] и Борисом Гальпериными — представителями сионистской мысли. В то время мои социалистические симпатии усилились, а сионистские симпатии ослабели. И в самом деле, почему мы должны так усердно стремиться к осуществлению сионистской идеи, когда социализм должен быть реализован и он разрешит первый и второй национальный вопрос… Мы должны теперь посвятить всю свою энергию реализации наших социалистических целей. Сионизм и бундизм произвели революцию в нашей молодёжи и части нашего старшего еврейского населения. Люди стали ещё сильнее интересоваться образованием и чтением. Тогда в Несвиже была основана прекрасная библиотека, которая работала целый день и всегда была наполнена книгами. Вечера и собрания стали в Несвиже обычным явлением жизни. Люди часто спорили о различных еврейских и общих вопросах. Социалисты стали включать в движение еврейских рабочих, создавать рабочие кружки, приобретать нелегальную литературу, призывать к забастовкам. Литература стала разрастаться, как губка после дождя. В это время появилась еврейская пресса. Вначале появился «Друг». Появились новые еврейские писатели, стали появляться новые еврейские книги, брошюры самого разнообразного содержания.

Некто Яков Махтей организовал группу рабочих портных, сапожников, кузнецов и некоторых портних, которых научил читать и писать по-русски, надеясь привлечь их к рабочему движению. Он пригласил меня на одно из своих занятий. Они, еврейские рабочие, усердно работали на уроке. Шутили, но ни за что не могли произнести русские слова: «мать баюкает дитя». Он также не смог научить их арифметике, так как учил их на русском, понимание которого и без того было для них тяжёлым трудом. Когда жертвы обучения ушли, у нас завязалась дискуссия. Я сказал ему, что работа по обучению их русскому языку совершенно напрасна. Большинство из них уедет в Америку и Африку, и зачем он их мучает. Эти, рабочие и так усердно трудятся, у портного Соломона и кузнеца Иткина. Русскому они, наверное, никогда не научатся, в то время как развивать и просвещать их на идише было бы совсем лёгким делом. Во-первых, они почти умеют читать на идише, а то, чего они не понимают, ему придётся только объяснять им на идише. Он странно посмотрел на меня, как будто перед ним стоял самый преступный еретик. Идея о том, что можно создавать социальные тексты на языке идиш, была для него совершенно новой. Вскоре он ушёл, и я взял на себя управление группой, провёл первый урок и начал обучать их развитию навыков на идише. Я читал с ними на идише «Историю четырёх братьев», «Чем люди живы»[153], брошюры и периодические издания Бунда, американские и зарубежные идишские издания. Я пел с ними песни из сборника «Свобода». Я дал им элементарные знания политической экономии, социалистической мысли. Рабочие были очень хорошо знакомы с социалистическими идеями, и им было легко.

При этом меня просто заставили вновь открыть школу для бедных детей.

Мне просто отказали в идишской школе. Только русскоязычную!

Меня просто засыпали просьбами. Опять та же история, что и в моей первой школе в Мире. Они, многие родители, мне жаловались: «Я же учу бедных детей, почему я должен учить тех детей, а не этих, таких же бедных, и почему мне не завести в Несвиже такую же школу, как в Мире?»

За последние два года ситуация с созданием современной еврейской школы стала намного лучше. У нас уже была современная еврейская ежедневная газета с интересными приложениями, у нас было несколько писателей, были открыты некоторые издательства, которые выпускали полезные для народа книги, а также у нас были гораздо лучшие учителя, чем я — учителя с педагогическим опытом. И я решил открыть в Несвиже, как и в Мире, школу для бедных. Они должны учиться бесплатно, а мы, учителя, должны покрыть все расходы, связанные с этим предприятием. И я начал искать преподавателей для школы. Однако, когда я начал общаться с учителями по поводу школы, мы снова столкнулись с языковым вопросом, а здесь в Несвиже была интеллигенция. Она писала на иврите и говорила на нём же. Демократическая интеллигенция поглощала русскую литературу, гордилась русским языком и хотела, чтобы школьный язык был исключительно русским, и не более чем незначительная часть интеллигенции допускала, что все знания можно преподать на идише. Не считая того, что они были в восторге от Менделе Сфорима, Переца, Шолом-Алейхема и других. Среди выдающейся интеллигенции были братья Гальперины Борис и Фальк (известный еврейский писатель и педагог, умерший много лет назад в Земле Израиля), братья Беккер (один из них позже публиковал на русском языке «Молодой Израиль» и, как я слышал, сейчас он редактор официальной газеты в Советском Союзе). Все они были убеждёнными сионистами. А многие другие были слишком русскими. Я один стоял за идиш сталью и железом. Я считал, что практически и педагогически преподавание должно вестись на нашем языке. Я был также за идиш, потому что был тогда убеждён, что на родном языке мы за короткое время достигнем гораздо больших результатов, чем на иврите или русском. Я знал, что за моей спиной, по крайней мере бессознательно, стояли мастера, рабочие. А если детям ещё предстоит учить русский язык, то лучше идти не в еврейскую школу, а в российскую государственную школу. Наша еврейская школа отличается от русской тем, что она еврейская. Частые ссоры по поводу языка в школе привели к тому, что мы решили провести публичную дискуссию с Фальком Гальпериным по вопросу, на каком языке следует обучать детей в нашей школе. Конечно, он был за иврит, а я за идиш. Он обосновывал свою приверженность к ивриту теоретически и исторически, а я был за идиш из-за практичности. Несмотря на то, что дебаты длились два дня, две субботы, к единогласному решению мы не пришли. Он остался — за иврит, а я — за идиш. В итоге мы, все учителя, сошлись на том, что в нашей школе должны преподаваться все три языка — идиш, русский и иврит. В первый педагогический состав вошли: Исидор Магиленский (покойный доктор Исидор Мэгилл), Лейб Слонимский (ныне доктор Л. Слонимский в Нью-Йорке), Ребекка Лисицкая (ныне Ребекка Винер — многолетний преподаватель в нью-йоркских школах и интернациональных рабочих объединениях), Ива Липшиц (ныне врач), Моше Израэль (ныне врач в Ливанской больнице) и я.

Мы