Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Я справился. На курсе физической химии профессора Луиса П. Хэммета я стал одним из трех студентов в большом потоке, получивших «отлично». Так всего спустя полгода от начала испытательного срока я стал полноправным аспирантом.

Тогда мне исполнилось двадцать, и это был мой последний академический триумф.

На самом деле со времен былой исключительности моя успеваемость мало-помалу скатывалась. В колледже я все еще считался умным студентом. Но в аспирантуре – ненамного выше среднего. Другие в целом усваивали материал лучше и легче меня, а в лаборатории я и вовсе был безнадежен. Эксперименты удавались редко, а когда удавались, я все равно отставал в проворстве и знаниях от всех остальных.

В каком-то смысле это неудивительно. Другие студенты посвятили химии жизнь. Они всерьез стремились занять выгодные позиции в академических кругах или промышленности. Я же лишь коротал время и выбрал химию, потому что все остальное еще хуже, только чтобы оттянуть черный день, когда придется искать работу и (как я угрюмо предчувствовал) не найти.

Но что же случилось с моим мнением о собственной исключительности (с которым я не расставался в детстве)? Теперь, когда я уже был не гениальной величиной, а всего лишь обычным хорошистом (кого по-прежнему недолюбливали профессора), сдулся ли я, лишился хотя бы доли самоуверенности, ушел ли на задний план и приготовился к неизвестности и сожалениям из-за жизни, что началась за здравие, а закончилась за упокой?

Как ни странно, ничего подобного. Все это меня не тронуло, мнение о себе не поколебалось. Видите ли, я стал мудрее. И начал понимать, что академические достижения – это не просто отметки да контрольные, которые лишь более-менее произвольно и незначительно отражают прогресс молодежи. А истинной ценностью всего, чем я занимался в школе (и библиотеке), стала основа для знаний и понимания в самых разных областях.

И неважно, что остальные аспиранты лучше разбирались в химии. Большинство остались практически безграмотны в десятках других сфер, где я-то чувствовал себя как дома.

Я начинал понимать, что я не специалист; что в любой области найдутся те, кто знает куда больше меня, кто может в этой области заработать деньги и славу, тогда как я не мог. Я – универсал, нахватавшийся немалых знаний практически обо всем. Есть сотни или тысячи разных специалистов, говорил я себе, но Айзек Азимов всегда будет только один. Сперва это ощущение казалось довольно смутным, но со временем проступало все отчетливее.

Мания величия? Нет! Я разумно оценивал свои способности и таланты и собирался продемонстрировать их миру.

Мои успехи в химии угасали (пока, увы, не угасли совсем), но творческие успехи росли, а ощущение исключительности стало прочным (и, пожалуй, обоснованным), как никогда.

Мне повезло никогда в жизни не смущаться и не сомневаться по поводу секса. Уже в детском саду я замечал, что на девочек смотреть гораздо приятнее, чем на мальчиков. Тогда я еще не задумывался, почему. Просто принимал как факт.

Время шло, и я, конечно, узнал о сексе. Сами понимаете, не от родителей. Отцу и матери даже в голову бы не пришло обсуждать со мной секс (да и друг с другом, хотя, подозреваю, тут могу их зря оклеветать). А меня и мысли бы не возникло обращаться к ним с таким вопросом.

Не услышал я о сексе и из какого-нибудь доверенного источника. Я узнал о нем по превратным и несовершенным представлениям других парней. Это обычный удел молодежи в обществе, слишком ханжеском для того, чтобы обучать сексу так же, как любому другому знанию.

Учитывая, как важен секс, какой это источник удовольствий, какой источник несчастий и болезней, как он вездесущ в ухаживаниях и браке, разве не странно, что мы изо всех сил стараемся научить детей играть в футбол, но даже палец о палец не ударим, чтобы научить их заниматься сексом?

Любая попытка ввести уроки сексуального образования в школьную программу встречается свирепыми протестами. Те, кто выступает против, считают (если сорвать с них лицемерную маску «морали»), будто сексуальное просвещение подтолкнет подростков к экспериментам и приведет к нежелательным беременностям и болезням.

Как по мне, все это глупости. Ничто на свете не помешает подросткам экспериментировать с сексом, если только не держать их в таком невежестве и темноте, что можно извратить и сломать им жизнь. Разоблачив таинственность секса и заговорив о нем открыто, мы избавим его от ощущения незаконности, от притягательности «запретного плода». По моему мнению, грамотность во всех аспектах секса, в том числе правильных методах предохранения и гигиены, на самом деле снизит число нежелательных беременностей и болезней.

Я бы, конечно, мог узнать о нем больше, чем мне рассказывали парни, и испытать на деле свои смутные и несовершенные познания. Было бы не так уж сложно экспериментировать с девушками. В идеале я мог бы встретить опытную девушку, которая бы с радостью научила меня всему.

Но правда в том, что ничего этого не произошло. И не потому, что я не хотел. Я смотрел на девушек с вожделением и научился довольно неуклюже флиртовать, но из этого ничего не вышло.

Главная причина – мне не хватало времени. То зубришь в колледже, то вкалываешь в кондитерской. И вишенка на торте – отец решил продавать вечерние выпуски Daily News, которые выходили в конце предыдущего дня и не доставлялись на лотки напрямую. Поэтому каждый вечер последних лет моей юности, без исключений и невзирая на погоду, я топал полмили до распределительного центра, ждал грузовик, забирал газеты, расплачивался и нес обратно в лавку. Это, по сути, занимало целый вечер и лишало меня всякой возможности даже невинного общения с девушкой.

На самом деле на первое свидание я пошел в двадцать лет.

Ситуация усугублялась тем, что с двенадцати до девятнадцати лет я учился в Старшей школе для мальчиков, Младшем колледже Сета Лоу и Колумбийском колледже, куда девушки не допускались. То есть в школе я находился в монашеском уединении.

Это не так уж плохо. Отсутствие противоположного пола позволяло без помех сосредоточиться на учебе. К тому же из-за того, что я быстрее переходил из класса в класс, все одноклассницы были бы на два года старше меня, смотрели бы на меня как на ребенка и с презрением отвергли бы любые проявления внимания, на какие я бы осмелился.

Но и хорошего было мало. Отсутствие женщин сказалось на моем социальном развитии. Еще из-за этого пришлось начать брачную ночь (в двадцатидвухлетнем